... Аграфена, насупясь, суетилась по
хозяйству. У ней горе выражалось по-своему. Она в тот день с ожесточением
разлила чай и вместо того, чтоб первую чашку крепкого чаю подать, по
обыкновению, барыне, выплеснула его вон: "никому, дескать, не доставайся", и
твердо перенесла выговор. Кофе у ней перекипел, сливки подгорели, чашки
валились из рук. Она не поставит подноса на стол, а брякнет; не отворит
шкафа и двери, а хлопнет. Но она не плакала, а сердилась на все и на всех.
Впрочем, это вообще было главною чертою в ее характере. Она никогда не была
довольна; все не по ней; всегда ворчала, жаловалась. Но в эту роковую для
нее минуту характер ее обнаруживался во всем своем пафосе. Пуще всего,
кажется, она сердилась на Евсея.
- Аграфена Ивановна!.. - сказал он жалобно и нежно, что не совсем шло к
его длинной и плотной фигуре.
- Ну, что ты, разиня, тут расселся? - отвечала она, как будто он в
первый раз тут сидел. - Пусти прочь: надо полотенце достать.
- Эх, Аграфена Ивановна!.. - повторил он лениво, вздыхая и поднимаясь
со стула и тотчас опять опускаясь, когда она взяла полотенце.
- Только хнычет! Вот пострел навязался! Что это за наказание, господи!
и не отвяжется!
И она со звоном уронила ложку в полоскательную чашку.
- Аграфена! - раздалось вдруг из другой комнаты, - ты никак с ума
сошла! разве не знаешь, что Сашенька почивает? Подралась, что ли, с своим
возлюбленным на прощанье?
- Не пошевелись для тебя, сиди, как мертвая! - прошипела по-змеиному
Аграфена, вытирая чашку обеими руками, как будто хотела изломать ее в куски.
- Прощайте, прощайте! - с громаднейшим вздохом сказал Евсей, -
последний денек, Аграфена Ивановна!
- И слава богу! пусть унесут вас черти отсюда: просторнее будет. Да
пусти прочь, негде ступить: протянул ноги-то!
Он тронул было ее за плечо - как она ему ответила! Он опять вздохнул,
но с места не двигался; да напрасно и двинулся бы: Аграфене этого не
хотелось...