... По всему двору
крепко пахло дегтем и кожей.
Темными закоулками провела нас девка-чернавка в обширную комнату - в
"залу" и, молвив, что хозяин сейчас выйдет, ушла.
По убранству комнаты видно было, что Корнила Егорыч - человек
домовитый и, разбогатев, из кожи лез, чтоб на славу украсить жилище свое:
денег не жалел, все покупал без разбору, платил втридорога, и все невпопад.
Отделав стены под мрамор, раззолотил карнизы, настлал дубовый мелкоштучный
паркет, покрыл его шелковыми коврами, над окнами развесил бархатные
занавеси, а на стену наклеил литографию Василья Логинова, в углу повесил
клетку с перепелом, а на окнах между кактусом и гелиотропом в полуразбитых
чайниках поставил стручковый перец да бальзамин. Мебель в гостиной за
дорогую цену куплена была в Петербурге да еще наперебой с каким-то
вельможей; но сшитые из поношенного холста с крашенинными заплатами чехлы
снимались с нее только в светлое воскресенье да в хозяйские именины. В
великолепных лампах, расставленных по столам и по углам, масла сроду не
бывало, да во всем С. и зажигать-то их тогда еще никто не умел.
Непривычно Корниле Егорычу ходить по мелкоштучному паркету, не умеет
он ни сесть ни стать в комнатах, строенных не на житье, а людям напоказ,
робеет громко слово сказать в виду дорогих своих мебелей. Душно ему в своем
доме, сбылась над ним пословица: "Своя воля страшней неволи". Осторожно
пробираясь меж затейливыми диванами и креслами, ровно изгнанник бежит
Корнила Егорыч из раззолоченных палат в укромный уголок, чужому человеку
недоступный. Там на теплой изразцовой лежанке ищет он удобств, каких не
сыскать в разубранных комнатах. Вот у лежанки стоит сосновый, крепкой
водкой травленый стол под ярославской салфеткой; на нем счетная книга,
псалтирь и "Московские Ведомости"; у стола стул-складень; привык к нему
Корнила Егорыч, еще сидя мальчишкой в чужой лавке. Вот двуспальная кровать
с пуховиком, чуть не до потолка и с дюжиной подушек: крепко спится на ней
Корниле Егорычу...
|
