Произведение размещено на сайте Российской Литературной Сети www.richardbah.org.ru. Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам. Администратор сайта: Андрей Лещенко. Желаем Вам приятного чтения!

    Мы прошли долгий путь, не так ли?

    Предисловие к русскому изданию

    Во время нашей первой встречи нас разделял занавес — нет, не железный — это был занавес одного из лучших концертных залов лос анджелеса, «Шрайн Одиторум». Ваши танцоры были просто великолепны! В конце выступления зал взорвался овацией, все кричали «браво», «бис», нас наполняли любовь и радость. В те дни в Америке все были без ума от твиста, — и вот вы вышли на бис и сплясали нам… Твист! Зрители хохотали до упаду — кто бы мог подумать, что такие мастера могут танцевать этот незатейливый, но чисто американский танец, да так здорово! В ответ на новый шквал аплодисментов вы подарили нам «Вирджиния рил!», Американский «казачок», и это опять тронуло наши сердца, мы поняли, что вы очень хорошо знаете нас, и мы тоже знаем вас прекрасно. Мы вскочили, плача от радости и смеясь. Американцы посылали воздушные поцелуи советским людям, советские — американцам. Нас объединила любовь. С этого момента мы увидели вашу красоту и элегантность, ваш юмор и обаяние. Какие бы проклятия и угрозы ни посылали друг другу лидеры наших стран… Вы стали нами, а мы — вами, у нас больше не было сомнений. С тех пор мы никогда не забывали о вас. Всякий раз, когда занавес поднимался, мы зачарованно смотрели на вас и мечтали, что придет день и занавес исчезнет, и тогда наши встречи перестанут быть мимолетными. И вот этот день настал. Исчезли стены, разделявшие нас, и мы, как близнецы, разлученные с детства, бросаемся друг к другу в объятия, смеясь и плача от радости. Мы снова вместе! Как много мы должны сказать друг другу! И все — прямо сейчас, в эту самую секунду, ведь и так уже много времени растрачено понапрасну, а слова слишком неторопливы, чтобы выразить ими, как мы рады возможности наконец прикоснуться друг к другу. Мы писали «единственную», надеясь, что этот день когда нибудь придет, но были совершенно поражены, узнав, что книга переведена на русский язык, — наша мечта сбылась! Мы еще могли поверить в то, что наши необычные приключения могут заинтересовать кого то в Америке. Но каково нам было увидеть, чтозаложенные в этой книге идеи воплощаются в жизнь всем советским народом и вашим президентом, политиком провидцем, по праву ставшим всемирным героем… Может быть, где то на жизненном пути мы оступились и случайно шагнули в мир, в котором воображение победило страх? Мы с волнением следим за тем, как наши народы пытаются использовать этот шанс. Мы следим за этим, затаив дыхание. Вот наша сокровенная мечта: пусть эта маленькая книжка, наш подарок вам, станет сценой, на которую ваши мечты выйдут вместе с нашими, и пусть поднимающийся сейчас занавес никогда уже не опускается.

    Ричард Бах Лесли Парриш Бах

    Штат Вирджиния, Лето 1989 года.

    I.

    Когда мы впервые встретились двадцать пять лет тому назад, я был летчиком, зачарованным пилотом, пытавшимся в показаниях приборов разглядеть смысл жизни. Двадцать лет назад крылья чайки распахнула перед нами совершенно необычный мир, заполненный жаждой полета и стремлением к совершенству. Десять лет назад мы встретились с Мессией и узнали, что он живет в каждом из нас. И все же вы прекрасно понимали, что я был одинок и о чем бы ни говорил, в душе я всегда оставался летчиком, прокладывавшим по жизни летный курс. И вы были правы. Наконец, я поверил в то, что узнал вас достаточно хорошо, чтобы вы могли разделить со мной все приключения, со счастливым и не очень счастливым концом. Вы начинаете осознавать, как устроен мир? Я — тоже. Вы чувствуете безмерное одиночество и беспокойство от всего того, что вы видели в этом мире? Я — тоже. Вы всю жизнь искали ту единственную и неповторимую любовь. Я тоже искал и нашел ее, и в своей книге «Мост через вечность» я познакомил вас с ней — Лесли Парриш Бах. Теперь мы пишем вместе. Лесли и я. Мы стали Рилесчардли уже точно не разобрать, где кончается один и начинается другой. После «Моста» семья наших читателей стала нам еще ближе. К пытливым искателям приключений, отправлявшимся вместе со мной в небо в моих первых книгах, добавились те, кто мечтает о любви, и те, кто нашел ее — наша жизнь, как зеркало, отразила их жизни, об этом они пишут нам снова и снова. Может быть, мы все меняемся, видя свое отражение в других? Обычно мы разбираем нашу почту на кухне, один читает письма вслух, пока другой готовит что нибудь вкусненькое. Иногда, читая их, мы так хохочем, что салат валится в суп, а иногда мы плачем, и от этого еда становится горько соленой. Как то жарким днем нас заморозило вот такое ледяное письмо: «Вы помните Ричарда из альтернативной жизни, о котором вы говорили в книге „Мост через вечность“? Он убежал, не желая отказаться от своих поклонниц ради Лесли. Мне кажется, вам будет интересно прочесть это письмо потому, что я и есть тот самый человек, и я знаю, что случилось потом…» То, что мы прочли, было просто поразительно. Он, тоже писатель, неожиданно разбогател, опубликовав бестселлер, а потом у него появились проблемы с налоговым управлением. И он тоже бросил поиски той единственной, разменяв ее на многих. Потом он встретил женщину, полюбившую его таким, какой он есть, и со временем она поставила его перед выбором: или она будет единственной в его жизни, или в его жизни ее не будет совсем. Когда то Лесли предложила мне точно такой же выбор, так что наш читатель оказался на той же развилке жизненных дорог. На этой развилке я выбрал дорогу, где меня ожидали человеческая близость и теплота. Он повернул в другую сторону. Улетел от женщины, любившей его, и, бросив свой особняк и личный самолет, укрылся от налоговых инспекторов в Новой Зеландии (где, кстати, чуть было ни оказался и я). Он продолжал: "…я пишу, и мои книги охотно покупают. У меня есть виллы в Окленде, Мадриде и Сингапуре. Я путешествую по миру, правда, в США мне появляться нельзя. И никого к себе слишком близко не подпускаю. Но я по прежнему думаю о своей Лауре. Как бы все сложилось, если бы я воспользовался тем шансом? Может быть, «Мост через вечность»— это и есть ответ на мой вопрос? А вы попрежнему вместе? Правильно ли я сделал выбор? А вы?…" Сейчас он — мультимиллионер, осуществивший все свои мечты, и весь мир вроде бы лежит у его ног, но, дочитав это письмо, я смахнул нечаянную слезу и увидел, что Лесли, уронив голову на руки, плачет навзрыд. Долго нам казалось, что мы его выдумали, что он — просто призрак, живущий в возможном, но неведомом нам ином измерении. Однако после этого письма мы не могли найти себе места, словно в нашу дверь позвонили, а мы не можем ее открыть. Затем (вот занятное совпадение), я прочитал маленькую странную книжку «Объяснение квантовой механики на основе множественности миров». Да, действительно, существует множество миров, говорится в ней. Каждую секунду привычный нам мир расщепляется на бесконечное множество других миров, имеющих иное будущее и иное прошлое. Физика утверждает, что Ричард, решивший убежать от Лесли, вовсе не исчез на том жизненном перекрестке, круто изменившем направление всей моей жизни. Он существует. Только уже в альтернативном мире, движущемся параллельно нашему. В том мире Лесли Парриш тоже выбрала иную жизнь: Ричард Бах вовсе не ее муж, она отказалась от него, узнав, что он несет с собой не радостную любовь, а лишь бесконечное горе. После «Множественности миров» мое подсознание по ночам постоянно перечитывало эту книжку и норовило влезть в мой сон. — А вдруг ты сможешь проникнуть в эти параллельные миры, — нашептывало оно. — Вдруг ты сможешь встретить Лесли и Ричарда еще до того, как ты совершил свои самые страшные ошибки и свои лучшие поступки? А вдруг ты сможешь предостеречь их, поблагодарить их или спросить о том, на что у тебя хватит смелости? Интересно, что они знают о рождении, жизни и смерти, карьере, любви к Родине, мире и войне, чувстве ответственности, свободе выбора и последствиях своего выбора, о том мире, который, на твой взгляд, реален? — Исчезни, — отвечал я. — Ты думаешь, что не принадлежишь этому миру, полному войн и разрушений, ненависти и насилия? Почему же ты живешь в нем? — Дай поспать, — просил я. — Ну ладно, спокойной ночи, — отвечало подсознание. Но оно никогда не спит, и мои сны наполняются шорохом перелистываемых страниц. Сейчас я проснулся, и все же эти вопросы остались. Правда ли, что делая выбор, мы целиком изменяем наши миры? А вдруг наука окажется права?

    II.

    Наш гидросамолет, сверкающий, как кусочек радуги на снегу, плавно перевалил через подернутые дымкой горы и заскользил вниз. В полуденном мареве под нами раскинулась гигантская бетонная вафля — это пекся на солнце Лос Анджелес. — Сколько нам еще осталось, дорогая? — спросил я в интерфон. Лесли посмотрела на шкалу радиодальномера и сказала:"32 мили или 15 минут полета. Соединяю тебя с диспетчером Лос Анджелеса". — Спасибо, — сказал я и улыбнулся. Как сильно мы изменились с тех пор, как нашли друг друга. Она ужасно боялась полета, а теперь сама стала настоящей летчицей. Я ужасно боялся женитьбы, но вот уже одиннадцать лет как стал ее мужем, и все еще чувствую себя счастливым влюбленным, спешащим на первое свидание. — Вызываю диспетчерскую Лос Анджелеса, — сказал я в микрофон. — Говорит Мартин Сиберд 14 Браво.(Мы прозвали наш гидросамолет «Ворчуном», но диспетчеру я назвал наши официальные позывные). Отчего же, подумал я, нам так повезло, и мы живем так, как в детстве и мечтать не могли. Десятилетиями мы принимали вызов, брошенный судьбой, совершали ошибки и учились на них, и вот на смену тяжелым временам пришла наша сказочная жизнь. — Мартин 14 Браво, — ответила диспетчерская, — ваш посадочный номер 4645. Какова была вероятность, что мы найдем друг друга, эта замечательная женщина и я, что наши пути пересекутся и мы пойдем дальше одной дорогой? Что из незнакомцев мы превратимся в неразлучных друзей? Сейчас мы летели в Спринг Хилл на встречу ученых, занимающихся проблемами, требующими предельного напряжения творческой мысли: наука и сознание, война и мир, будущее планеты. — Это наш номер? — спросила Лесли. — Да, так какой он? Она повернула голову, в ее глазах светилась радость и любовь. «А ты сам помнишь?» — 4645. — Вот, — сказала она. — Ну что бы ты без меня делал? Больше я ничего не успел услышать, потому что мир неожиданно изменился. За свою летную жизнь я выставлял номер в посадочном радиоответчике много раз — тысяч десять, не меньше. Но в тот полдень, когда в его окошечке начали появляться по очереди: 4 6 4 5, в кабине раздалось странное гудение, которое стремительно перешло в визг, а затем нас тряхнуло, будто мы попали в восходящий поток, и кабину залил ослепительный золотистый свет. Лесли закричала:"РИЧАРД!" Она смотрела вперед, широко раскрыв глаза от изумления. — Не волнуйся, дорогая, — успокоил я ее, — это просто воздушная… Тут я осекся, потому что увидел сам. Лос Анджелес исчез. Город, раскинувшийся перед нами на всю ширину горизонта, и окружающие его горы, и укутавшая его дымка смога… Исчезли. Небо стало васильковым, глубоким и холодным. Под нами вместо автомагистралей, торговых центров и крыш раскинулось бескрайнее море — отражение неба. Оно было цвета анютиных глазок — явно не океанские глубины, а мелководье, метра два от силы. Дно было покрыто голубым песком, расцвеченным золотыми и серебряными узорами. — А где Лос Анджелес? — спросил я. — Ты видишь…? Скажи мне, что ты видишь? — Кругом вода. Мы над океаном! Ричи, что случилось? — Понятия не имею! — сказал я, совершенно сбитый с толку. Я проверил приборы. Все было в порядке, только стрелка магнитного компаса лениво вращалась по кругу, позабыв про север и про юг. Лесли сказала, что не работает радиодальномер. Я, как мог, попытался подвести итог нашей проверке. Ну, ладно, бог с ней, с этой электронной штукой, но как мог отказать компас, единственный безотказный прибор? Попытка вызвать диспетчерскую Лос Анджелеса ничего не дала, а точнее, принесла ошеломляющую новость — эфир молчал. Я крутил ручку настройки, но в наушниках слышался только треск статического электричества. В ожидании ответа я смотрел вниз. Казалось, что по песчаному дну струятся светящиеся реки. Их течение распадалось на бесчисленные рукава, связанные между собой притоками и каналами, и вся эта сложная геометрическая картина мерцала под водой на глубине нескольких футов. Инстинктивно я начал набирать высоту, надеясь оттуда уловить хоть какой нибудь намек на мир, который мы потеряли. Но картина не изменилась: миля за милей тянулась бесконечная отмель, на которой, как в калейдоскопе, узоры никогда не повторялись. Ни гор, ни островов, ни солнца, ни облаков, ни лодки, ни одной живой души. Лесли постучала по стеклу датчика запаса топлива. «Похоже, мы его совсем не расходуем». Действительно, стрелка давно уже замерла, показывая чуть меньше полбака. — Скорее всего заклинило поплавок. Бензина еще часа на два полета, но я хотел бы оставить его на потом. Она оглядела пустой горизонт. «Где будем садиться?» — А какая разница? Море под нами искрилось, зачаровывая своими таинственными узорами. Я сбросил газ, и гидросамолет плавно заскользил вниз. Мы всматривались в удивительный морской пейзаж, и вдруг на дне сверкнули две яркие полоски. Вначале они шли сами по себе, потом стали параллельными и, наконец, слились в одну. От них во все стороны, подобно ветвям ивы, отходили тысячи маленьких дорожек. Этому должна быть какая то причина, подумал я. Они появились не случайно. Может быть, это потоки лавы? Или подводные дороги? Лесли взяла меня за руку. «Ричи, — сказала она тихо и печально, — а может быть, мы с тобой умерли? Столкнулись с чем нибудь в воздуже и погибли? Или началась война?» В нашей семье я считаюсь экспертом по загробной жизни, но мне такое даже в голову не приходило… А что тогда здесь делает наш Ворчун? В книгах о жизни после смерти ничего не говорится о том, что при этом даже не меняется давление масла в двигателе. — Ты чувствуешь себя покойником? — Нет. — И я нет.

    III.

    Мы летели над этими параллельными дорожками на небольшой высоте, проверяя, нет ли там коралловых рифов или затопленных бревен. Даже после смерти не хочется разбиваться при посадке. — Но моя жизнь так и не промелькнула у меня перед глазами. Хорошо. Если мы умерли, то умерли вместе. Хоть в этом наши планы осуществились. А вообще, в книгах все это описывалось по другому. Я всегда думал, что смерть — это новый творческий подход к миру, дающий иное понимание его, освобождение от оков материи, выход из тупика примитивных представлений о ней. Откуда нам было знать, что это — полет над бескрайним лазурным океаном? Наконец все было проверено, и мы могли садиться. Лесли указала на две яркие дорожки: «Они похожи на неразлучных друзей». — Может быть, это взлетные дорожки, — сказал я. — Пожалуй, лучше всего сесть прямо на них в том месте, где они сливаются. Готова к посадке? — Вроде да. Ворчун коснулся гребней волн и превратился в гоночную лодку, летящую в облаке брызг. Я сбросил газ, и за шумом волн гул двигателя стал совсем не слышен. Затем вода исчезла, а вместе с ней и наш самолет. Вокруг нас неясно виднелись крыши домов, пальмовые деревья и, впереди, стена какого то здания с большими окнами. — ОСТОРОЖНО! В следующее мгновение мы очутились внутри этого дома, ошарашенные, но целые и невредимые. Мы стояли в длинном коридоре. Я притянул Лесли к себе. — С тобой все в порядке? — спросили мы одновременно, даже не переведя дыхания. — Да! — так же одновременно ответили мы друг другу. — Ни царапины! А у тебя? Все в порядке! Окно в конце коридора и стена, сквозь которую мы пронеслись, как ракеты, оказались целыми. Во всем здании не видно ни души, не слышно ни звука. Не в силах этого понять я воскликнул: «Черт побери, да что же происходит?» — Ричи, — тихо сказала Лесли и удивленно оглянулась. — Мне это место знакомо. Мы здесь уже были. Я тоже огляделся. Коридор со множеством дверей, кирпичного цвета ковер, пальма в кадке и прямо напротив нас — двери лифта. Окна выходят на черепичные крыши, залитые солнечным светом, а вдали высятся золотистые горы. Жаркий полдень… «Похоже на гостиницу. Но я не вспомню какую…» Тихонько звякнул звоночек, и над дверями лифта загорелась стрелка. Они с грохотом разъехались. В кабине стояли двое: стройный худой мужчина и красивая женщина, одетая в темно синюю короткую куртку, выгоревшую рубашку, джинсы и темно коричневую кепку. Я услышал, как Лесли судорожно вдохнула, и почувствовал, что она вся напряглась. Из лифта вышли те самые мужчина и женщина, какими мы были шестнадцать лет тому назад, в день нашей первой встречи. Мы замерли, затаив дыхание. Молодая Лесли, даже не взглянув на Ричарда, каким я когда то был, вышла из лифта и чуть не бегом поспешила в свою комнату. Необходимость принятия срочных мер вывела нас из оцепенения. Мы не могли допустить, чтобы они вот так разошлись в разные стороны. — Лесли! Подожди! — воскликнула моя Лесли. Молодая женщина остановилась и повернулась, ожидая увидеть кого нибудь из знакомых, но, похоже, не узнала нас. Должно быть, наши лица были в тени — мы стояли против света, за нами было окно. — Лесли, — сказала моя жена, шагнув к ней. — Удели мне минуточку. Тем временем молодой Ричард прошел мимо нас в свою комнату. Какое ему было дело до того, что его случайная попутчица встретила своих друзей. И то, что вокруг творилось нечто непонятное, не снимало с нас ответственности за происходящее. Казалось, что мы ловим цыплят, — эти двое разбегались в разные стороны, а мы знали, что им суждено быть вместе. Оставив Лесли догонять «себя в юности», я устремился за ним. — Простите, вы — Ричард? Услышав мой голос, он удивленно обернулся. Я узнал его темно коричневую куртку. У нее постоянно отрывалась подкладка. Я зашивал этот шелк, или что там еще десятки раз — и все без толку. — Ты меня не узнаешь? — спросил я. Он посмотрел на меня, и его вежливо спокойные глаза вдруг широко распахнулись. — Что!.. — Послушай, — сказал я, как можно сдержаннее, — мы сами ничего не понимаем. Мы летели, и тут это чертова штука ударила нас и… — Так ты?.. Он заморгал и уставился на меня. Конечно, такая встреча вызвала у него шок, но этот парень начал меня чем то раздражать. Кто знал, сколько времени отпущено нам на эту встречу, может быть, только считанные минуты, а он транжирит их, отказываясь поверить в очевидное. — Ты прав. Я тот самый человек, которым ты станешь через несколько лет. Оправившись от шока, от стал весьма подозрительным. Мне пришлось ответить на кучу каверзных, как ему казалось, вопросов и уверить его, что я знаю ответы даже на те, которые появятся у него лишь через шестнадцать лет. Он не сводил с меня глаз. Совсем еще мальчик, думал я, ни одного седого волоска. Ничего, седина тебе пойдет. — Ты что, собираешься все время, сколько его там у нас есть, проболтать в коридоре? — спросил я. — А знаешь, что в лифте ты только что встретил женщину… самого важного человека в твоей жизни, и даже об этом не догадался! — Она? — Он посмотрел вдаль и прошептал: «Но она так красива! Да как же она могла…» — Я сам толком не пойму, но чем то ты ей нравишься. Поверь мне. — Ладно, верю, — сказал он. — Я верю! — Он достал из кармана ключ. — Заходи. А вот мне поверить было нелегко, но все совпадало. Это был не Лос Анджелес, а Кармел, штат Калифорния. Октябрь 1972 года, номер на 4 этаже гостиницы «Холидей Инн». Еще до того, как щелкнул замок, я знал, что по всей комнате будут разбросаны радиоуправляемые модели чаек, сделанные для фильма, который мы снимали на побережье. Одни из них вытворяли в воздухе просто чудеса, а другие камнем падали вниз и разбивались. Я приносил обломки в комнату и склеивал их заново. — Я приведу Лесли, а ты постарайся немножко прибрать, ладно? — Лесли? — Она… впрочем, здесь две Лесли. Одна из них только что поднималась с тобой в лифте, жалея о том, что ты не догадываешься с ней даже поздороваться. А та красавица — это она же, только шестнадцать лет спустя, моя жена. — Не может быть! — Слушай, лучше займись уборкой, — сказал я, — мы сейчас придем. Я нашел Лесли в коридоре неподалеку. Она стояла ко мне спиной и разговаривала с Лесли из прошлого. До них оставалось несколько шагов, когда из номера напротив горничная выкатила тяжелую тележку со сменой белья и направилась к лифту. — ОСТОРОЖНО! — закричал я. Слишком поздно. На мой крик Лесли успела обернуться, но в ту же секунду тележка врезалась ей в бок, прокатилась сквозь ее тело, словно она была соткана из воздуха, а за тележкой сквозь Лесли прошлепала и горничная, улыбнувшись по дороге молодой постоялице. — Эй! — воскликнула встревоженная юная Лесли. — Да, — ответила горничная. — Денек выдался что надо. Я подбежал к моей Лесли. — С тобой все в порядке? — Все отлично, — сказала она. — Мне кажется, она не… — Похоже, на секунду она тоже испугалась, но потом снова повернулась к молодой женщине. — Ричард, познакомься, пожалуйста, с Лесли Парриш. Лесли, это мой муж, Ричард Бах. Знакомство было настолько официальным, что я рассмеялся. — Привет, — сказал я. — Вы меня хорошо видите? Она засмеялась в ответ, и в ее глазах засверкали озорные искорки. — А вы что, должны таять на глазах? — Ни удивления, ни подозрительности. Должно быть, молодая Лесли решила, что ей все это снится, и хотела вволю насладиться своим сном. — Нет, я просто проверяю, — ответил я. — После того, что случилось с тележкой, я не уверен, что мы из этого мира. Могу поспорить, что… Я потянулся к стене, подозревая, что моя рука может пройти сквозь нее. Так и есть, зашла в обои по локоть. Молодая Лесли рассмеялась от удовольствия. Вот почему, подумал я, приземляясь, мы пробили стену, но остались целы и невредимы. Как быстро мы привыкаем к невероятному! Мы с головой окунулись в наше прошлое, но когда первое удивление прошло, мы в этом удивительном месте уже стараемся изо всех сил. А старались мы подружить эту парочку, не дать им упустить годы, которые мы сами потратили на то, чтобы понять, что мы друг без друга жить не можем. — Может быть, вместо того, чтобы стоять здесь… — я махнул рукой в сторону комнат, — Ричард пригласил нас к себе. Мы сможем там немного поговорить, разобраться во всем спокойно, без снующих сквозь нас тележек. Юная Лесли взглянула в зеркало, висящее в холле. «Я не думала идти в гости», — сказала она. «Я ужасно выгляжу». Она пригладила белокурый локон, выбившийся из под кепки. Я глянул на свою жену, и мы расхохотались. — Отлично! — сказал я. — Вы выдержали наш последний экзамен. Если Лесли Парриш хоть раз посмотрится в зеркало и скажет, что выглядит хорошо, это не настоящая Лесли Парриш. Я подвел их к двери Ричарда и, не задумываясь, постучал. Рука провалилась в дерево, разумеется, не издав ни звука. — Мне кажется, лучше постучать вам, — предложил я молодой Лесли. Она постучала, да так озорно и ритмично, словно настукивала песенку. Дверь тут же распахнулась, и на пороге появился Ричард с огромной чайкой в руках. — Привет, — сказал я. — Ричард, познакомься, это Лесли Парриш, твоя будущая жена. Лесли, а это Ричард Бах, твой будущий муж. Он прислонил чайку к стене и весьма официально потряс руку молодой женщины. При этом на его лице странно смешались боязнь и желание понравиться. Во время рукопожатия она, насколько могла, старалась быть серьезной, но в ее глазах поблескивала искра смущения. «Я очень рада с вами познакомиться», — сказала она. — А это, Ричард, моя жена, Лесли Парриш Бах. — Очень приятно, — он кивнул. Затем он надолго замер, поглядывая то на меня, то на женщин, словно к нему в гости пожаловала веселая компания, решившая его хорошенько разыграть. — Заходите, — сказал он наконец. — У меня такой беспорядок… Он не шутил. Если он и пытался прибрать, то заметить это было просто невозможно. По всей комнате валялись деревянные чайки, блоки радиоуправления, батарейки, куски бальзы, подоконники завалены какими то железками, и все это насквозь пропахло нитрокраской. На кофейном столике он расположил четыре стаканчика воды, три маленьких пакетика хрустящих кукурузных хлопьев и банку жареного арахиса. Если даже в дверь толком постучать не удалось, подумал я, то и хлопьями, наверное, мне не похрустеть. — Чтобы вы не беспокоились, мисс Парриш, — начал он, — я хочу сказать, что уже один раз был женат и больше жениться не собираюсь. Я не совсем понимаю, кто эти люди, но я уверяю вас, что у меня нет ни малейшего намерения каким либо образом навязывать вам это знакомство… — О, боже, — пробормотала моя жена, глядя в потолок, — знакомые холостяцкие разговоры. — Вуки, пожалуйста, не надо, — прошептал я. — Он хороший парень, просто он испуган. Давай не будем… — Вуки? — переспросила молодая Лесли. — Простите, — сказал я. — Это прозвище одного из героев фильма, который мы смотрели давным… давно. — Тут я начал понимать, что разговор нам предстоит нелегкий. Мы рассказали им, что и сами не знаем, как очутились с ними вместе, что они просто созданы друг для друга, но об этом пока не догадываются и поэтому каждый из них про себя думает, что ему суждено всю жизнь прожить в одиночестве. Лесли сказала, что мы так же, как и они, шестнадцать лет назад случайно встретились в лифте и разошлись потому, что у нас не хватило смелости познакомиться еще тогда, в первый раз, и мы хотим, чтобы они не совершали этой ошибки и напрасно не теряли шестнадцать лет на поиски друг друга, а немедленно пали друг другу в объятия и начали счастливую совместную жизнь. Но они лишь на секунду встречались взглядами и тут же отворачивались. По репликам Ричарда чувствовалось, что он внутренне защищается. Почему они не хотели воспользоваться тем единственным шансом, о котором мечтает каждый, и избежать ошибок, которых можно не делать? — Вы думаете, мы понимаем, что тут происходит? — воскликнул я. — Вовсе нет. Мы даже не знаем, живы мы или уже умерли. Ясно только, что каким то образом мы, из вашего будущего, смогли встретиться с вами, из нашего прошлого, и при этом из вселенской механики не посыпались всякие там пружинки и шестеренки. Я говорил так страстно, что юная Лесли стала очень серьезной — видимо, начала осознавать, что все это ей не снится. — Нам кое что нужно от вас, — сказала моя Лесли. Она же в юности глянула на нас, те же прекрасные глаза. «Что?» — Мы — те, кто идет за вами, именно мы расплачиваемся за ваши ошибки и добиваемся успехов благодаря вашим стараниям. Мы гордимся вами, когда в нужный момент вы делаете правильный выбор, и грустим, когда выбор оказывается неверным. Мы — ваши самые близкие друзья, кроме вас самих. Чтобы ни случилось, не забывайте о нас, не предавайте нас! — А знаете, чему мы научились за это время? — спросил я. — Что нам не очень то подходят сиюминутные радости, приносящие проблемы, из которых потом очень долго приходится выпутываться! Легкий путь — самый тяжелый. — Я повернулся к себе в юности. — А ты знаешь, сколько подобных предложений тебе сделают за это время, пока ты не станешь мной? — Много? Я кивнул. — Целую кучу. — Как нам найти верную дорогу? — спросил он. — Мне кажется, что я уже пару раз прошел легким путем. — Как и ожидалось, — ответил я. — Неверный путь так же важен, как и верный. Иногда даже важнее. — Но он не приносит радости, — сказал он. — Нет, однако… — А вы — наше единственное будущее? — внезапно спросила молодая Лесли. Ее вопрос настолько обескуражил, что я осекся и у меня по спине побежали мурашки. — А вы — наше единственное прошлое? — в ответ спросила моя жена. — Конечно… — начал Ричард. — Нет! — я уставился на него, ошеломленный своим открытием. — Конечно нет! Вот почему мы с Лесли не помним, что в этой гостинице к нам являлись «мы, из будущего». Мы не помним этого потому, что случилось это не с нами, а с вами! В ту же секунду каждый из нас понял истинный смысл этих слов. Мы изо всех сил старались объяснить ребятам, как им следует поступить, но вдруг окажется, что они живут лишь в одном из многих вариантов нашего прошлого, стоят на одном из многих путей, ведущих к тем, кто мы есть сейчас? Встреча с нами на какое то время успокоила их, доказала, что будущего не стоит бояться, все будет в порядке. А вдруг мы пришли вовсе не из неизбежного будущего, поджидающего их, вдруг они сделают не такой выбор, как когда то сделали мы, и пойдут другим путем? — Не важно, пришли мы именно из вашего будущего или нет, — начала моя жена. — Не отворачивайтесь от любви… Она замолчала. Не закончив фразы, с испугом посмотрела на меня. Комната задрожала, по всему зданию пронесся гул. — Землетрясение? — предположил я. — Нет никакого землетрясения, — ответила молодая Лесли. Я ничего не чувствую. А ты, Ричард? Он покачал головой. «Ничего». А мы чувствовали, что комната заходила ходуном, и гул с каждой секундой усиливался. Моя жена неожиданно вскочила. Ее испуг легко понять — она уже пережила два сильных землетрясения, и ей не очень то хотелось испытать все это в третий раз. Я взял ее за руку. «Дорогая, смертные в этой комнате землетрясения не чувствуют, а нам, привидениям, падающая штукатурка не страшна…» Тут комнату затрясло, как на вибростенде, стены стали таять на глазах, а гул перешел в рев. Ребята уставились на нас, сбитые с толку тем, что с нами происходит. В этом бушующем океане неподвижной оставалась только моя жена, которая кричала нашей парочке: «Оставайтесь вместе!» В ту же секунду комнату заполнил рев двигателя, и она исчезла в брызгах воды. Из опущенного стекла хлестал ветер — мы снова очутились в кабине нашего гидросамолета, который уже приподнялся над водой и готов был вот вот взлететь. Лесли вскрикнула от радости и ласково погладила панель приборов. «Ворчун! Как я рада тебя видеть!» Я потянул на себя штурвал, и через несколько секунд наш маленький корабль оторвался от воды, оставив позади мелководье, исчерченное замысловатым узором. В воздухе снова чувствуешь себя в безопасности! — Так это взлетал Ворчун! — догадался я. — Это он вытащил нас из Кармела. Но, слушай, как он смог сам завестись? Почему он пошел на взлет? Не успела Лесли и рта раскрыть, как с заднего сидения послышался ответ. — Это сделала я. Онемев от изумления, мы обернулись. Нежданно негаданно, в сотне метов над неведомым нам океаном, в кабине нашего самолета объявился пассажир.

    IV.

    Я инстинктивно толкнул штурвал от себя, чтобы бросить самолет в пике и прижать незваного гостя к потолку кабины. — Не пугайтесь! — сказала она. — Я ваш друг!(Она рассмеялясь.) Уж кого кого, а меня как раз и не стоит бояться! Я немного расслабился. — Кто…? — начала Лесли, в упор глядя на незнакомку. Та была одета в джинсы и клетчатую куртку, смуглая, черные волосы рассыпаны по плечам, глаза черны как смоль. — Меня зовут Пай, — сказала она, — для вас я — то же, что вы — для тех ребят из Кармела. — Она пожала плечами и поправилась. — В несколько тысяч раз. Я сбросил газ, и в кабине стало потише. — Как вы…? — начал я. — Что вы здесь делаете? — Мне показалось, что у вас могут быть проблемы, — сказала она. — Я пришла помочь. — Что значит в несколько тысяч раз? — спросила Лесли. — Вы из будущего? Пай кивнула и придвинулась к нам, чтобы было лучше слышно. «Я — это вы оба. Я не из будущего, а из…» Она пропела какую то удивительную двойную ноту: «…из альтернативного настоящего». Мне хотелось выяснить, как она могла быть сразу нами обоими, что такое альтернативное настоящее, но больше всего мне хотелось знать, что же происходит? — Где мы? — спросил я. — Ты знаешь, отчего мы погибли? Она улыбнулась и покачала головой. «Погибли? А с чего вы это взяли?» — Не знаю, — сказал я. — Мы уже было зашли на посадку в Лос Анджелесе, но тут что то бабахнуло, и город исчез. Цивилизация в долю секунды испарилась, мы летаем над океаном, не существующим на Земле, а когда приземляемся, привидениями бродим в нашем прошлом, там нас, кроме нас самих, никто не видит, по нам ездят тележки, а мы проходим сквозь стены… (Я пожал плечами.) Если этого не считать, то и вправду непонятно, с чего я взял, что мы умерли. Она рассмеялась. «Успокойтесь, вы живы». Мы с Лесли переглянулись и действительно почувствовали облегчение. — Тогда где мы? — спросила Лесли. — Что с нами произошло? — Это нельзя назвать местом, скорее это точка бесконечной перспективы, сказала Пай. — А произошло это, скорее всего, по вине электроники. Она осмотрела панель приборов. Золотая вспышка была? Интересно. Чтобы оказаться здесь, у вас был всего один шанс на триллион. — Она очаровывала нас, мы чувствовали себя с ней, как дома. — То есть у нас всего один шанс на триллион вернуться? — спросил я. — У нас завтра встреча в Лос Анджелесе. Мы успеем вернуться вовремя? — Вовремя? — она повернулась к Лесли. — Ты голодна? — Нет. Затем ко мне. «Хочется пить?» — Нет. — Кака вы думаете, почему нет? — Волнение, — предположил я, — Стресс. — Страх! — сказала Лесли. — Вы напуганы? — спросила Пай. Лесли чуть чуть подумала и ответила с улыбкой: «Уже нет. Я бы так не сказала. Не очень то я люблю внезапные перемены». Она повернулась ко мне. «И много топлива израсходовали?» Стрелка стояла не шелохнувшись. — Ни капли! — воскликнул я, внезапно догадавшись. — Ворчун не расходует топлива, а нам не хочется ни есть, ни пить потому, что голод и жажда появляются со временем, а здесь времени нет. Пай кивнула. — Скорость тоже зависит от времени, — сказала Лесли. — Но мы движемся. — Вы уверены? — Пай, вопросительно изогнув свои черные брови, повернулась ко мне. — Не смотри так на меня, — сказал я. — Мы движемся только в нашем воображении? Только в… Пай ободряюще улыбнулась, мол, теплее теплее, словно мы играли в угадайку. — …в осознании мира? Она радостно улыбнулась. «Верно! Временем вы называете ваше движение к осознанию мира. Любое событие, которое может произойти в пространстве времени происходит сейчас, сразу, все — одновременно. Нет ни прошлого, ни будущего, только настоящее, хотя, чтобы общаться, мы говорим на пространственно временном языке». — Это как… — она умолкла, подыскивая сравнение, — …как в арифметике. Как только ее поймешь, становится ясно, что все задачки уже решены. Кубический корень из 6 известен, но нам потребуется то, что мы называем временем, несколько секунд, чтобы узнать, каким он всегда был и остается. «Кубический корень 8 равен 2, — подумал я, — а 1 равен 1. Кубический корень 6? Где то 1,8?» И, конечно же, пока я прикидывал в уме, я понял, что ответ ждал меня задолго до того, как я задался этим вопросом. — Любое событие? — переспросила Лесли. — Все, что только возможно, уже случилось? Так будущего нет? Моя практичная Лесли вышла из себя. «Так зачем же мы вообще живем, перенося все испытания в этом… в этом выдуманном времени, если все уже свершилось? Зачем все это?» — Дело не в том, что все уже произошло, а в том, что у нас неограниченный выбор, — сказала Пай. — Сделанный нами выбор приводит нас к новым испытаниям, а преодоление их помогает нам осознать, что мы вовсе не те беспомощные жалкие существа, которыми сами себе иногда кажемся. Мы — безграничные выражения жизни, зеркала, отражающие дух. — А где все это происходит? — спросил я. — Может, на небе есть огромный склад, где на полках хранятся приключения и испытания на любой вкус? — Склада нет. И места такого нет, хотя вы можете представить себе это в виде пространства. Как вы думаете, где это может быть? Не зная ответа я лишь покачал головой и повернулся к Лесли. Она тоже покачала головой. Пай переспросила театральным голосом: «Так где?» Глядя нам в глаза, она показала рукой вниз. Там внизу, под водой, на дне океана пересекались бесчисленные дороги. — Эти узоры? — воскликнула Лесли. — Под водой? А а! Это наш неограничен ный выбор. Эти узоры показывают дороги, которые мы выбираем! И те повороты, которые мы могли бы в своей жизни сделать, и уже сделали в… — …параллельных жизнях? — закончил я за нее, догадавшись, какой рисунок складывается из всей этой мозаики. — Альтернативные судьбы! Мы изумленно уставились на бескрайние узоры, раскинувшиеся под нами. — Набирая высоту, — продолжил я в приливе проницательности, — мы видим перспективу! Мы видим все возможные варианты выбора и его последствия. Но чем ниже мы летим, тем больше мы теряем понимание этой перспективы. А когда мы приземляемся, мы теряем из виду все остальные возможности выбора. Мы фокусируемся на деталях этого дня, часа или минуты и забываем обо всех других возможных судьбах. — Какую чудную метафору вы придумали, чтобы понять, кто же вы такие на самом деле, — сказала Пай, — узоры на бескрайнем дне океана. Вам приходится летать на своем гидросамолете и садиться то там, то здесь, чтобы повидаться с самим собой из альтернативной жизни. Но это лишь один из возможных творческих подходов, и он работает. — Так выходит, что это море под нами, — спросил я, — вовсе и не море? И этих узоров там на самом деле нет? — В пространстве времени на самом деле вообще ничего нет, — сказала она. — Эти узоры — всего лишь придуманное вами наглядное пособие. Так вам легче понять одновременность жизни. Это сравнение с полетом потому, что ты любишь летать. Когда вы приземляетесь, ваш гидросамолет плывет над какой то частью картины, вы становитесь наблюдателями, призраками входите в ваши альтернативные миры. Вы можите научиться чему нибудь у живущих там других аспектов нашего "я", даже не считая реальностью их жизненное окружение. А когда вы узнаете то, чему вам надо было научиться, вы вспомните свой гидросамолет, прибавите обороты двигателя, подниметесь в воздух и снова обретете перспективу. — Мы сами создали эту… картину? — спросила Лесли. — В пространстве времени столько же метафор, представляющих жизнь, сколько интересующих вас занятий, — ответила Пай. — Если вы бы увлекались фотографией, возможно, вы бы представили себе огромный фотообъектив. Мы видим четко только то, что находится в фокусе, остальное размыто. Мы фокусируемся на одной жизни и думаем, что кроме нее ничего больше нет. И все остальные стороны нас самих, наши размытые тени, мы считаем снами, желаниями, «чем бы я мог стать», но они точно так же реальны, как и мы. Мы сами наводим фокус. — Может быть, поэтому нас так зачаровывает физика? — спросил я. — Квантовая механика с ее безвременьем? Ничто не возможно, но все реально? Нет ни прошлых, ни будущих жизней, сфокусируйся на одну точку, поверь в то, что она движется — и вот, мы выдумали время? Чувствуя себя участником события, начинаешь думать, что это единственная жизнь? Это так, Пай? — Очень похоже, — сказала она. — Тогда мы можем полететь вперед, — предположила Лесли, — над той дорогой, — где мы покинули Ричарда и Лесли, приземлиться чуть дальше и посмотреть, остались ли они вместе, спасли ли годы, потерянные нами! — А вы уже знаете, — сказала наша гостья из другого мира. — Мы не знаем! — воскликнул я. — Нас утащили оттуда… Пай улыбнулась. «У них тоже есть выбор. Одна чась их существа напугана и пытается убежать от будущего, связанного взаимными привязанностями. Другая часть желает стать просто друзьями, еще одна — стать любовниками, чуждыми друг другу духовно, еще одна — жениться и развестись, и последняя — слиться духовно, жениться и вечно любить друг друга». — Выходит, что мы здесь вроде туристов! — подытожил я. — Не мы создали этот пейзаж, но мы выбираем ту часть картины, которую мы хотим разглядеть поближе. — Хорошо сказано, — согласилась Пай. — О'кей, — сказал я. — Ну, а если, предположим, мы прилетим в ту часть картины судеб, где моя мать должна встретить моего отца. Но мы им помешаем, они не встретятся. Как же тогда я мог родиться на свет? — Нет, Ричи, — сказала Лесли, — это не помешает тебе родиться. Ты родился в той части картины, где они смогли встретиться, и ничто этого изменить не может! — Так нет ничего предопределенного? — спросил я. — Разве каждому из нас не назначена своя судьба? — Судьба, конечно, есть, — сказала Пай, — но она вовсе не тащит тебя силком туда, куда ты не хочешь идти. Вы сами делаете выбор. Судьба зависит только от вас. — Пай, а если мы захотим домой, — начал я, — как нам вернуться? Она улыбнулась. «Вернуться домой очень просто. Вы создали эту картину си лой своего воображения, но путь домой — это путь духа. Любовь укажет вам дорогу… — она внезапно замолчала. — Простите меня, я что то увлеклась поучениями. Вы хотите вернуться прямо сейчас?» — Да, пожалуйста. — Нет! — воскликнула Лесли. Она говорила с Пай, но при этом взяла меня за руку, словно просила выслушать ее до конца. — Если я правильно поняла, те двое, какими мы были на пути в Лос Анджелес, остановились во времени, и мы можем вернуться к ним, как только захотим. — Конечно, можем, — сказал я. — Но тут опять бабахнет, и мы снова угодим сюда. — Нет, — сказала Пай. — Когда вы вернетесь, мелкие обстоятельства изменятся, и назад вам уже не попасть. Так вы хотите домой? — Нет, — повторила Лесли. — Я хочу здесь многое узнать, Ричард. Я хочу понять! У нас был лишь один шанс на триллион, и он нам выпал, мы должны остаться! — Пай, — спросил я, — а если мы останемся, можем мы погибнуть, даже если здесь мы — привидения? — Если таков будет ваш выбор, — ответила она. — Наш выбор? — Эти слова мне показались зловещими. — Я люблю безопасные приключения. Полет в полную неизвестность — вовсе не забавное приключение, это просто безумие. А вдруг мы станем пленниками этой воображаемой картины судеб и потеряем наш собственный мир? Вдруг нас что нибудь разлучит и мы с Лесли никогда здесь друг друга не найдем? Воображение может заманить нас в ловушку. — Мне это не нравилось, и я повернулся к своей жене. — Я думаю, нам лучше вернуться, дорогая. — Ну, Ричи, неужели ты действительно хочешь упустить такой случай? Разве не об этом ты всегда мечтал — параллельные миры, альтернативное будущее! Только подумай, сколько нового мы можем здесь узнать! Давай немножко рискнем. Я вздохнул. На пути к истине моя Лесли в прошлом не раз глядела в лицо опасности. Конечно, она хочет остаться. Теперь она позвала в дорогу скитальца, живущего в глубине моей души. — Ну ладно, малыш, — сказал я в конце концов. В воздухе сильно запахло опасностью. Я почувствовал себя пилотом новичком, осваивающим воздушную акробатику без ремня безопасности. — Пай, кстати, а сколько здесь живет разных аспектов нашей души? — спросил я. Она рассмеялась и посмотрела вниз на бесконечный узор: «А сколько ты можешь себе представить? Им нет числа». — Так вся эта картина о нас? — пораженно спросила Лесли. — Куда бы мы ни посмотрели, куда бы ни полетели — эти узоры показывают выбор, сделанный нами? Пай кивнула. «Мы еще не начали путешествия, — подумал я, — а уже столкнулись с чем то невероятным». — А как же другие, Пай? Сколько же жизней может быть во Вселенной? Она озадаченно посмотрела на меня, словно не поняла моего вопроса. «Сколько жизней во Вселенной, Ричард? — переспросила она. — Одна единственная».

    V.

    — Карты здесь точно нет? — спросил я. Пай улыбнулась. «Карты нет». "Полет на самолете — это прежде всего правильно проложенный курс, — подумал я. — И вот, в этом бескрайнем мире, в котором мы только что очутились, нет карты, а компас не работает". — Здесь путь вам укажет интуиция, — сказала Пай. — Один из уровней вашего сознания уже знает все, что нужно. Найдите в себе этот уровень, попросите указать вам путь и поверьте в то, что вас ведут именно туда, куда вам надо попасть. Попробуйте. Я выровнял наш гидросамолет на высоте около ста метров и перешел на крейсерскую скорость. Зачем забираться выше, если можно приземлиться где угодно. Мы летели над бесконечными узорами, таившимися под водой. — Замысловатый узор, правда? — спросил я. — Это похоже на ковер, — ответила Пай. — Все просто, когда перебираешь нитки. Но когда начинаешь ткать большой ковер, все кажется немножко запутанным. — А ты скучаешь по своим прошлым "я"? — спросил я нашего наставника. — Ты скучаешь по нам? Она улыбнулась. — Зачем же мне скучать, если мы никогда не расстаемся? Я не живу в пространстве времени. Я всегда с вами. — Но Пай, — возразил я, — у тебя все же есть тело. Может быть, оно и отличается от нашего, но оно имеет определенные размеры и похоже на… — Нет. У меня нет тела. Вы чувствуете, что я здесь, и вы хотите воспринимать меня в виде человека. Но выбор других форм восприятия очень широк, вы могли бы воспользоваться любой — каждая из них может пригодиться, но ни одна из них не истинна. Лесли повернулась и взглянула на нее. — А какую более высокую форму восприятия мы могли бы выбрать? Я тоже повернулся и увидел бело голубую сверкающую звезду, словно в кабине вспыхнул дуговой электрический разряд. Мы отпрянули. Я зажмурился, но даже сквозь закрытые веки этот бушующий свет был невыносим. Затем он погас. Пай тронула нас, и мы снова обрели способность видеть. — Простите меня, — сказала Пай. — Я сделала это, не подумав. Вы не можете видеть меня такой, какая я есть, вы не можете прикоснуться ко мне настоящей. Словами невозможно выразить конечную истину потому, что язык не в силах описать… Для меня сказать "Я", не имея при этом в виду «вы мы все— дух единая жизнь», будет просто неправдой, но если не говорить словами, то мы не воспользуемся этой возможностью поговорить. Уж лучше ложь с добрыми намерениями, чем молчание или упущенная возможность общения… В моих глазах все еще полыхало зарево. «О, боже, Пай, а когда мы научимся так гореть?» Она рассмеялась. «Да вы сами такие же звезды. Наоборот, в пространстве времени вам приходится учиться гасить свое пламя». — Пай, а когда мы захотим вернуться в наш гидросамолет после того, как приземлимся и побываем в нашей альтернативной жизни, как нам это сделать? — Вам вообще не нужен этот самолет. И эти узоры. Вы создаете их силой своего воображения и можете делать с ними все, что захотите. Ваш мир покажется вам таким, каким вы его себе представляете. — Мне надо представить, что я тяну ручку газа? Но как я могу протянуть к ней руку, если я в другом мире? Как я могу быть одновременно в двух местах? — Вы не можете одновременно быть в двух местах, потому что вы одновременно находитесь повсюду. И вы сами — правители ваших миров, а не слуги складывающихся там обстоятельств. Ну так что, попробуете? Лесли тронула мое колено и взялась за штурвал. «Попробуй, дорогой, — попросила она. — Скажи мне, куда лететь.» Я устроился поудобней и закрыл глаза. «Вперед», — скомандовал я, чувствуя себя довольно глупо. С тем же успехом я мог бы сказать, например, «набирай высоту». Внезапно я уловил во всем этом какой то смысл, а чуть позже перед моим внутренним взором появилось некое подобие визира прибора посадки. Насколько реальным может показаться наше воображение! Лесли, следуя моим указаниям, делала повороты, и как только перекрестье оказалось точно в центре моей мысленной картинки, я отдал приказ садиться. Я слышал, как киль нашей летающей лодки начал резать гребни волн, открыл глаза и увидел, как мир, затуманенный водопадом брызг, начал исчезать. Затем все затянуло мраком, в котором неясно светились какие то силуэты. Наконец мы остановились. Мы стояли на широком бетонном поле… военно воздушная база! Синие сигнальные огоньки по краям поля, взлетные дорожки вдали, реактивные истребители, отливающие серебром в лунном свете. — Где мы? — шепотом спросила Лесли. Перед нами рядами стояли истребители «F 86E». Я сразу узнал это место. «База ВВС им. Уильямса, штат Аризона, летное училище летчиков истребителей. Сейчас 1957 год, — прошептал я в ответ. — Я любил приходить сюда по ночам, чтобы побыть наедине с самолетами». — А почему мы шепчемся? — спросила она. В этот момент из за шеренги самолетов вынырнул патрульный джип военной полиции. Он медленно приближался к нам, а затем повернул и остановился за самолетом, стоявшим справа от нас. Мы услышали голос полицейского. — Простите, сэр. Предъявите, пожалуйста, пропуск. Ему ответил низкий голос. Что то отрывистое, мы не смогли разобрать. — Полицейский говорит со мной, — сказал я Лесли. Я помню этот разговор… Тут до нас донеслось: «Конечно, сэр, просто проверка документов. Все в порядке». Потом джип дал задний ход, развернулся и рванул прямо на нас. Похоже, водитель нас не заметил, хотя фары светили нам прямо в лицо, как два ослепительных солнца. — Осторожно! — закричал я, но было уже поздно. Лесли вскрикнула. Джип врезался в нас и помчался дальше, набирая скорость. — Ну да, — сказал я. — Я и забыл. Прости. — К этому тяжело привыкнуть, — ответила Лесли, с трудом переводя дыхание. Из за крыла самолета показался темный силуэт. «Кто здесь? С вами все в порядке?» На нем была куртка и темный нейлоновый летный костюм. В лунном свете он сам был похож на привидение. На куртке вышиты белые крылья — эмблема летчиков, и желтые нашивки лейтенанта. — Иди ты, — прошептала Лесли. — Я постою здесь. Я кивнул и обнял ее за плечи. — Все нормально, — сказал я, подходя к нему. — Разрешите пристроиться? Я улыбнулся — после всех этих лет неожиданно для себя заговорил на курсантском жаргоне. — Кто это? Почему он задает такие непростые вопросы? "Сэр, — отрапортовал я, — лейтенант Бах, Ричард Д., личный номер А— 0 3 0 8 0 7 7 4, сэр!" — Майз, это ты? — усмехнулся он. — Чего это ты здесь дурака валяешь? «Фил Майзенхолтер, — вспомнил я. — Каким он был отличным другом! Через десять лет он погибнет, его „F 105“ собъют во Въетнаме». — Я не Майлз, — ответил я. — С тобой говорит Ричард Бах из твоего будущего, старше тебя на тридцать лет. Он всматривался в темноту. «Ты…кто?» "Если нам с Лесли и дальше летать над этим океаном, — подумал я, — нам лучше потихоньку привыкать к таким вопросам". — Я — это ты, лейтенант. Я — это ты, только накопивший чуть больше жизненного опыта. Я уже сделал все ошибки, которые ты только собираешься сделать, но как то сумел выжить. Он подошел ближе, пытаясь получше рассмотреть меня в темноте. Он все еще думал, что это шутка. «Я собираюсь совершать ошибки? — переспросил он, улыбаясь. — Что то мне не верится». — Давай назовем их неожиданной возможностью кое в чем разобраться. — А мне кажется, я их не сделаю, — заявил он. — Ты уже совершил самую большую ошибку, — я продолжал настаивать. — Ты пошел в армию. Лучше всего уйти в отставку сейчас же. Нет, не лучше всего. А умнее всего — подать в отставку. — Нет, нет! — воскликнул он. — Я только что окончил летное училище! Я даже не успел еще поверить в то, что стал настоящим пилотом ВВС, а ты говоришь, чтобы я ушел в отставку?… Так, ладно. А что ты еще хочешь мне предложить?Похоже, он решил, что это забавная игра, и был готов в нее поиграть. — О'кей, — продолжил я, — раньше, помнится, я думал, что просто использую ВВС в своих целях — научусь летать. А на деле вышло, что ВВС использовало меня, а я этого не знал. — Но я то об этом знаю! — воскликнул он. — Понимаешь, я люблю свою страну и, если за ее свободу надо будет сражаться, я хочу быть в самой гуще этой битвы! — А ты помнишь старшего лейтенанта Уайта? Расскажи ка мне про лейтенанта Уайта. Он искоса глянул на меня, явно почувствовав себя неловко. — Его фамилия была Уайэт, — поправил он. — Инструктор по предполетной подготовке. С ним в Корее что то там произошло, и он немного спятил. Однажды в учебном классе он написал большими буквами на доске: УБИЙЦЫ. А затем повернулся к нам и с улыбкой мертвеца заявил: «Вот вы кто!» Его фамилия была Уайэт. — А знаешь, чему тебя научит твое будущее, Ричард? — начал я. — Ты узнаешь, что из всех , кого ты встретшь в ВВС, только старший лейтенант Уайэт был по настоящему в здравом уме. Он покачал головой. «Послушай, — сказал он, — время от времени я представляю себе, что мы с тобой встретились, думаю, о чем бы я поговорил с тем, кем стану через тридцать лет. Ты на него не похож. Совсем не похож! Он гордится мной!» — Я тоже горжусь тобой, — ответил я. — Но совсем по иным причинам. Я горд за тебя потому, что знаю, ты поступаешь, как тебе сейчас кажется, лучше всего. Но я не могу гордиться тем, что, по твоему, лучше всего добровольно вызваться идти убивать людей, расстреливать ракетами и жечь напалмом деревни, в которых мечутся перепуганные женщины и дети. — Черта с два я это сделаю! — запальчиво заявил он. — Я буду летат на истребителе противовоздушной обороны! Я промолчал. — Ну, я хотел бы попасть в ПВО… Я просто смотрел на него из темноты. — Слушай, я служу своей стране и сделаю все, что мне только… — Ты мог бы найти тысячи других способов послужить своей стране, — обрезал я. — Зачем ты вообще здесь? Можешь ли ты честно признаться в этом хотя бы самому себе? Он колебался. «Я хотел научиться летать». — Ты умел летать еще до того, как пришел в ВВС. Ты мог бы летать на пассажирских самолетах. — Они слишком… тихоходны. — Не похожи на истребители с бравых плакатов вербовочных пунктов, да? Не такие, как показывают в кинобоевиках? — Да, не такие, — признался он после долгого молчания. — Так почему ты оказался здесь? — Меня завораживает совершенство… — Он осекся, стараясь говорить предельно откровенно. — Меня завораживают истребители. В них есть неповторимая красота. — Как ты понимаешь красоту? — Красоту начинаешь чувствовать, когда… ты познаешь что то в совершенстве. Летать на таком самолете… — Он любовно погладил крыло истребителя. — …Понимаешь, я не барахтаюсь в грязи, я не привязан к рабочему столу, домам, ни к чему на земле. Я лечу быствее звука на высоте 14 километров, там, где никогда и никто до меня не был. Какая то частичка меня точно знает, что мы рождены для полета, говорят, что мы — беспредельны. Полнее всего я чувствую жизнь, какой она по моему и должна быть, когда я лечу на таком вот самолете. Конечно. Именно поэтому я жаждал скорости и ослепительного блеска. Я об этом никогда не говорил, даже не думал. Просто чувствовал. — Мне не нравится, когда на самолет навешивают бомбы, — продолжал он.Но что же я могу поделать. Без них не было бы таких прекрасных самолетов. «А без тебя, — подумал я, — война бы умерла». Я протянул руку к истребителю. И сегодня я считаю «F 86» самым красивым на свете самолетом. «Прекрасная, — сказал я, — наживка». — Наживка? — Истребители — это наживка. А ты — рыбка. — А что же тогда крючок? — А крючок убъет тебя, когда ты его найдешь, — сказал я. — Крючок — это то, что ты, Ричард Бах, человек, несешь личную ответственность за каждого взрослого, за каждого ребенка, которого ты убъешь при помощи этой штуковины. — Но постой! Я за это не отвечаю, ведь не я принимаю эти решения! я только исполняю приказ… — Ни приказы, ни служба в ВВС, ни война не могут служить оправданием. Каждый из убитых тобой будет преследовать тебя до самой смерти, каждую ночь ты будешь просыпаться от собственного крика, снова и снова убивая их всех, одного за другим. Он весь напрягся. — Послушай, если на нас нападут, что же мы будем делать без ВВС? Я пришел сюда, чтобы защитить нашу свободу! — Ты говорил, что пришелсюда научиться летать и познать красоту. — Я летаю для того, чтобы защищать мою родину. — То же самое говорят и другие, слово в слово. Солдаты из России, Китая, возьми какую хочешь страну. Им вдалбливают: «Мы делаем правое дело», «Защищай Отечество от Них». Но эти самые Они, Ричард, это ты и есть! И вдруг его самонадеянность куда то испарилась. «А помнишь модели самолетов? — в его голосе звучала мольба. — Я смотрел на тысячи самолетиков и мечтал, что превращусь в малюсенького человечка и отправлюсь на каждом из них в полет. А помнишь, как я любил залезать на деревья и смотреть вниз? Я был птицей, готовой взлететь. Помнишь, как прыгал с вышки в бассейн, представляя себе, что лечу? Помнишь, как впервые по настоящему полетел на самолете? Я очень долго не мог прийти в себя от радости. Я до сих пор не могу прийти в себя». — Именно так все и задумано, — сказал я. — Задумано? — Как только ребенок научится смотреть на окружающий мир — ему подсовывают картинки. Когда научится слушать — рассказы и песни. Когда научится читать — книги, эмблемы, плакаты, флаги, кинофильмы, памятники, славные традиции и уроки истории. Потребовать клятву верности и равнение на знамя! На свете есть Мы и есть Они. Они нас убъют, если мы утратим бдительность, подозрительность, святую ярость и боевую подготовку. Исполняй приказы, делай, как тебе говорят, защищай свою страну. Надо всячески поощрять детскую любознательность, любовь к машинкам, всему, что движется: автомобилям, корабликам, самолетикам. А потом собрать самые прекрастные и чарующие машинки в одном месте: у вояк, в вооруженных силах каждой из стран нашего мира. Засунуть автолюбителей в танки, ценой по миллиону долларов за штуку; тех, кто любит море — сделать капитанами и упрятать в него, упаковав в атомные подводные лодки, ну а тем, кто мечтает о полете, тебе, Ричард, дать сверхскоростные самолеты — бери и летай, дескать, сколько захочешь! И вот ты уже привычно надеваешь блестящий летный шлем и пишешь на борту истребителя свое имя. Они заманивают тебя все дальше и дальше, раззодоривая и требуя, чтобы ты доказал им, что ты и вправду достоин и достаточно крут для такого дела. Они хвалят тебя: «Элита!», «Супермен!» Они укутывают тебя в полотнище флага, цепляют тебе на китель крылышки пилота, офицерские нашивки и медальки на ярких ленточках в награду за то, что ты, не рассуждая, выполняешь приказы тех, кто дергает тебя за веревочки. От плакатов, развешенных на вербовочных пунктах, правды ждать нечего. На них — лихие реактивные истребители. Но под фотографиями забыли написать: «Кстати, если тебя на нем не собьют, ты умрешь на кресте, распятым чувством личной ответственности за всех тех, кого ты убил, пока летал на этом красавце». И вовсе не какие то недоноски Они, а именно ты, Ричард, глотаешь наживку и гордишься этим. Гордишься, как здоровенный карась, завернутый в изящную синюю форму пилота, которого подцепили на крючок с наживкой и волокут на встречу со смертью, свой собственной завидной почетной истинно патриотической бессмысленной дурацкой смертью. И Соединенным Штатам будет наплевать, и ВВС, и генералу, который отдает приказы, будет тоже наплевать. И лишь один единственный человек никогда не забудет и не простит того, что ты убил всех тех, кого ты вот вот убьешь, и этот человек — ты сам. Ты и они, и их семьи. Вот она, твоя красота, Ричард… Я повернулся и пошел прочь. Неужели наши жизни настолько предопределены тем, что нам вбили в голову, что их невозможно изменить? Ну, а я сам изменился бы, прислушался бы ко мне, если бы был на его месте? Он не окликнул меня. Он просто заговорил, как будто даже не заметил, что я ушел: «Ты говоришь, „я несу за это ответственность“, что ты имеешь в виду?» Какое странное чувство. Я говорил сам с собой, но у него уже была своя собственная голова на плечах, и я не мог вложить в нее свои мысли. Мы можем изменить нашу жизнь только в ту мимолетную вечность, которую мы называем «сейчас». Но достаточно пройти хоть одной секунде, и выбор буду делать уже не я, а тот другой. Я напрягся, чтобы услышать его голос. «Сколько человек я лишу жизни?» Я вернулся к нему. «В 1962 году тебя пошлют в Европу в составе 478 й эскадрильи тактических истребителей. Это назовут „Берлинским кризисом“. Ты выучишь наизусть курс к одной основной цели и двум запасным. Скорее всего, через пять лет ты сбросишь водородную бомбу на город Киев». Я внимательно смотрел на него и продолжал: «Этот город известен своей киностудией и издательствами, но тебя нацелят на железнодорожный вокзал в центре города и на станкостроительные заводы на его окраине». — Сколько человек?.. — Той зимой население Киева будет насчитывать 900 тысяч человек, и если ты выполнишь приказ, то несколько тысяч, выживших после взрыва, пожалеют о том, что они не погибли сразу. — Девятьсот тысяч человек? — Самообладание потеряно, национальная гордость поставлена на карту, угроза безопасности свободного мира,вспоминал я, — один ультиматум за другим… — И я… сброшу эту бомбу? — Он напрягся, как струна, вслушиваясь в рассказ о своем будущем. Я открыл рот, чтобы сказать нет, Советы пошли на попятную, но во мне заполыхала ярость. Такой же я, но только из альтернативного прошлого, где мир сгорел в ядерном пламени, схватил меня за глотку и заговорил неистовым, полосующим как бритва, голосом, отчаянно пытаясь добраться до его души. — Конечно, сбросил! Я так же, как и ты не задавал вопросов! Я думал, что раз начинается война, то у президента есть для этого все основания, он принимает решения, он за все отвечает. И до того момента, пока мой бомбовоз не оторвался от взлетной полосы, мне и в голову не приходило, что президент вовсе не отвечает за эту сброшенную бомбу потому, что президент не умеет водить самолет! Я попытался освободиться от мертвой хватки безумца, но не смог. — Президент не сможет отличить кнопку запуска ракет от педали тормоза, наш главнокомандующий не сумеет даже запустить двигатель и вырулить на взлетную полосу — без меня он был бы всего лишь безобидным идиотом, восседающим в Вашингтоне, а мир продолжал бы существовать, не зная ядерной войны. Но, Ричард, у этого идиота был я! Он не знал, как уничтожить одним махом миллион человек, поэтому за него это сделал я! Его оружием была не бомба, а я! Тогда мне и в голову не приходило, что в мире лишь горстка людей умеет убивать миллионы, и без нас войны просто не может быть! Я уничтожил Киев, можешь ли ты поверить, что я сжег девятьсот тысяч человек потому, что какой то сумасшедший… сказал мне, что я должен это сделать! Молодой лейтенант смотрел на меня, открыв рот. — А в ВВС тебя учили этике? — выдохнул я. — Тебе читали лекцию «Ответственность летчиков истребителей за свои действия»? Такого не было и не будет! В ВВС учат: «выполняй приказ, делай то, что тебе говорят: воюй за свою страну, не рассуждая, за правое дело или неправое». Там не предупредят тебя, что тебе придется дальше жить со своей совестью, после всех этих правых или неправых дел. Ты выполнишь приказ и сожжешь Киев, а шесть часов спистя отличный парень, Павел Чернов, выполнит свой приказ и превратит Лос Анджелес в гигантский крематорий. Все погибнут. Если, убивая русских, мы убиваем сами себя,зачем же тогда вообще убивать? — Но я… я поклялся выполнять приказы! В ту же секунду сумашедший, отчаявшись, отпустил мое горло и исчез. Я еще раз попытался убедить его логикой. — А что они тебе сделают, если ты пощадишь миллион человеческих жизней, если ты не выполнишь приказ? — сказал я. — Признают тебя профессионально непригодным? Отдадут под трибунал? Расстреляют тебя? Что же, твое наказание будет хуже того, что ты мог бы сделать с Киевом? Он долго молчал, глядя на меня. «Если бы Вы сказали мне что нибудь на прощанье, — наконец вымолвил он, — а я обещал бы это запомнить, что бы вы мне сказали? Что вам стыдно за меня?» Я вздохнул, внезапно почувствовав, что ужасно устал. «Знаешь, малыш, мне было бы в тысячу раз легче, если бы ты был просто болваном, утверждающим, что выполняя приказ, ты поступаешь всегда правильно. Ну почему ты все же такой славный малый?» — Потому, что я — это вы, сэр, — ответил он. Я почувствовал чье то прикосновение, оглянулся и увидел водопад золотых волос, омытых лунным светом. — Ты представишь меня? — спросила Лесли. Она стояла в тени и была похожа на добрую фею ночи. Я тут же внутренне подтянулся, догадавшись, что она задумала. — Лейтенант Бах, — отчеканил я. — Познакомьтесь с Лесли Парриш. Твоя будущая жена, близкая тебе по духу, которую ты так долго ищешь и найдешь в конце многих приключений, когда твоя жизнь изменится к лучшему. — Привет, — сказала она. — Я… э э.. здравствуйте, — запинаясь пробормотал он. — Вы сказали… моя жена? — Такое время, наверное, прийдет, — сказала она тихо. — А вы не путаете меня с кем нибудь? — Сейчас на свете живет юная Лесли, — сказала моя жена, — она только начинает свою самостоятельную жизнь и думает о том, кто ты, где ты, когда вы с ней встретитесь… Молодой человек был просто поражен, увидев Лесли. Долгие годы он видел ее в своих мечтах, любил ее, знал, что она существует в этом мире и ждет его. — Я не могу поверить, — сказал он. — Вы пришли из моего будущего? — Одного из нескольких возможных, — ответила она. — Но как мы можем встретиться, где вы находитесь сейчас? — Мы не можем встретиться до тех пор, пока ты служишь в армии. В некоторых вариантах твоего возможного будущего мы вообще не встретимся. — Но, если мы связаны духовно, мы обязательно должны встретиться! — запротестовал он. — Родственные души рождаются для того, чтобы прожить жизнь вместе! Она чуть чуть отступила назад. «А может и нет». Никогда она не была так прекрасна, как в эту ночь, подумал я. Как он жаждет устремиться в полет сквозь время, чтобы найти ее! — Я думал, что никто не сможет… какая сила может не дать встретиться людям, связанным духовно? — спросил он. Кто отвечал ему, моя жена или Лесли из какого то альтернативного времени? — Мой дорогой Ричард, а как насчет того будущего, где ты сбросишь бомбу на Киев, а твой русский друг, летчик, разбомбит Лос Анджелес? Съемочный павильон студии «20 век — Фокс», где я буду в тот момент работать, расположет всего в километре от эпицентра взрыва. Я умру через секунду после падения первой бомбы. Она повернулась ко мне, в ее глазах мелькнул ужас от того, что наши жизни могли закончится так бессмысленно. «Может прийти и такое будущее, — кричала Лесли из альтернативной жизни… люди, связанные духовно, не всегда встречаются!» Я тут же обнял ее, прижал к себе, и ужас в ее глазах пропал. «Мы не можем этого изменить», — сказал я. Она кивнула, страдания ее утихли, она поняла все еще раньше меня. "Ты прав, — печально подтвердила она. Затем повернулась к лейтенанту. — Здесь выбор делаем не мы. Ты сам должен сделать этот выбор". Нам больше нечего было добавить, мы сказали ему все, что могли. Где то в нашем параллельном будущем Лесли поступила так, как учила Пай. Настало время уходить, и она закрыла глаза, представила океан, скрывающий книгу судеб, и потянула ручку газа нашего Ворчуна. Ночное небо, истребители, военно воздушная база — все начало вибрировать, молодой лейтенант закричал: «Подождите!..» И все исчезло. «Боже милосердный, — подумал я. — Взрослых и детей, влюбленных и разведенных, пекарей и библиотекарей, актрис, музыкантов и комедиантов, этот лейтенант убъет их всех, убъет без жалости, когда ему только прикажет какой то безымянный президент. Котят, птичек, деревья и цветы, фонтаны, музеи, книги и картины, он сожжет в ядерном пламени свою любимую, вторую половинку своей души, и никакие слова, что бы мы там ни говорили, его не остановят. Он — это я, но я не могу его остановить!» Лесли, прочитав мои мысли, нежно взяла мою руку. «Ричард, любимый мой, послушай. Может быть, мы и не смогли бы его остановить», — сказала она. «А может быть, мы его уже остановили».

    VI.

    Лесли потянула на себя ручку газа, и наш Ворчун устремился в небо. Метрах в тридцати над водой она сбросила скорость до крейсерской и перешла в горизонтальный полет. Океан играл яркими бликами, но в нашей кабине клубилась туча отчаянья — как же разумные человеческие существа могут воевать, уничтожая друг друга? Казалось, сама мысль о том, что война вообще возможна, только сейчас впервые пришла нам в голову, мы заново увидели безумие братоубийства и уже не могли больше мириться с тем, что с мрачной покорностью принимали в нашей жизни. — Пай, — спросил я наконец, — почему же из всей этой бесконечной картины альтернативных миров мы приземлились и менно здесь? Почему мы встретили Ричарда у его истребителя? — А вы как думаете? — спросила она в ответ. — Он был молод и не знал, что делать? — Перспектива? — предположила Лесли. — В его жизни настал момент, когда надо было вспомнить о могуществе, скрытом в свободе выбора? Пай кивнула. — Вы оба правы. — А цель нашей встречи, — начал я, — в том, чтобы научиться использовать перспективу? — Нет, — сказала она. — Никакой цели нет. Вы попали сюда случайно. — Ты шутишь! — воскликнул я. — Вы не верите в случайности? Ну тогда вам придется поверить в то, что вы сами проложили сюда курс и несете за это ответственность. — Но я то сюда точно не собирался… — пробормотал я и посмотрел на Лесли. Между собой мы часто шутим, что Лесли может заплутать в двух соснах, но в полете прокладывает курс намного лучше меня. — Штурман я, — сказала она и улыбнулась. — Она думает, что все это шутка, — продолжала Пай. — Но без нее ты бы сюда не смог попасть, Ричард. Понимаешь? Я кивнул. — В нашей семье я увлечен чтением книг о жизни после смерти и путешествиях в тонком теле. Лесли их почти не читает, зато она читает мысли и видит будущее… — Ричард, это вовсе не так! Ты прекрасно знаешь, что я всегда относилась к этому скептически… — Всегда? — переспросил я. — Ну… то просто не считается, — сказала она, прочитав мои мысли. — Я была еще совсем маленькой . И мне это не понравилось, поэтому я покончила с этим навсегда! — Лесли говорит, что ее дар предвидения был настолько силен, что ей стало страшно, — сказала Пай, — поэтому она решила спрятать его подальше и старается изо всех сил подавить его. Трезвомыслящие скептики не любят пугать себя знакомством с необычными способностями. — Мой дорогой штурман, — сказал я, — что же здесь удивительного. Ведь не ты хотела вернуться в наш обычный мир, а я. И не я могу силой мысли заставить Ворчуна взлететь, а ты. — Что за глупости, — запротестовала Лесли. — Да я бы никогда не полетела на гидросамолете и вообще не села бы в самолет, если бы не ты! И вся эта поездка в Лос Анжелес была твоей идеей… — Что правда, то правда. Именно я уговорил Лесли покинуть ее любимые цветы и отправиться в Спринг Хилл. Но новые идеи — это наша жизнь: духовный рост и радость, напряженная работа и отдых. Из ниоткуда к нам приходят вопросы, они дразнят и мучают нас, а заманчивые ответы приплясывают там, в дали, зовя нас к разгадке, требуя, чтобы мы выразили наше новое знание, или подсказывают, куда нам отправиться и что нам надо сделать. Мы с Лесли очень любим новые идеи. И тут же мне захотелось узнать, почему это так. — Пай, откуда к нам проходят идеи? — спросил я. — Влево на 10 градусов, — ответила она. — Что ты сказала? — переспросил я. — Нет, я говорю идеи… Они просто… появляются так неожиданно. Почему? — В этой картине скрыт ответ на любой вопрос, — сказала она. — Сделай поворот влево, сейчас уже на 20 градусов, и иди на посадку. С нашим новым другом, столь продвинутым духовно, я чувствовал себя, как когда то с летным инструктором — пока он был рядом, я не боялся сделать даже самый рискованный трюк. — О'кей, дорогая? — спросил я жену. — Ты готова? Она кивнула, предвкушая новое приключение. Я развернул гидросамалет и, следуя указаниям Пай, начал снижаться. — Выровняйся над этой яркой желтой полосой, вперед, добавь чуть чуть газа, — и наконец, — здесь! Точная посадка! Место, куда мы попали, было похоже на гигантскую адскую кухню. В печах бушевало и ревело пламя. Под самой крышей, покачиваясь, плыли чудовещные ковши с расплавом, подвешенные к мостовым кранам. — О, боже… — сказал я. По ближайшему проходу подкатила небольшая электротележка, с нее спрыгнула стройная девушка в комбинезоне и защитной каске и направилась к нам. Может быть, она и поздоровалась, но в этом грохоте металла и реве пламени слов было не разобрать. Она оказалась хрупкой девушкой с ярко голубыми глазами, из под каски струились белокурые локоны. — Неплохое местечко, правда? — прокричала она вместо приветствия. Судя по ее голосу, она гордилась этим заводом. Конечно, они вам ни к чему, — сказала она, протягивая нам защитные каски, — но, если начальство заметит, что мы без касок… — Она усмехнулась и чиркнула пальцем по горлу. — Но мы не можем прикоснуться… — начал я. Она покачала головой. — Все правильно. Но здесь вы можете. И конечно же, мы не только смогли взять в руки эти каски, но они пришлись нам как раз в пору. Она махнула рукой, чтобы мы следовали за ней. Я глянул на Лесли: кто же эта незнакомка? Она прочитала мои мысли и пожала плечами — я не знаю. — Послушайте, как вас зовут? — крикнул я. Девушка в недоумении остановилась. — Вы придумали для меня так много имен, но все они уж больно официальные! Она пожала плечами и улыбнулась. — Зовите меня Тинк. Она проворно вела нас к металлической лестнице и по дороге рассказывала об этом гигантском заводе. — Сначала руда поступает по транспортерам в грохоты, установленные снаружи, потом проходит промывку и попадает в главный мерный бункер… — О чем ты нам рассказываешь? — спросил я. — Если вы пока не будете задавать вопросы, — сказала она, — то, возможно, я отвечу на большинство из них просто по ходу дела. — Но мы не… Она показала рукой. — По пути расплав проходит продувку ксеноном, а затем вливается в эти изложницы, их стенки на 20 микрон покрыты порошковым хондритом. — Она улыбнулась и махнула рукой, предупреждая наши вопросы. — Нет нет, кристаллизация начинается без вмешательства хондрита, просто так легче извлекать слитки из изложницы! Это были оранжевые слитки, но не стали, а какого то стекла, остывая, они становились почти прозрачными. Рядом выстроилась шеренга промышленных роботов, которые подобно гранильщикам алмазов, лихо превращали эти блоки полуневидимки в бруски, кубы и ромбоиды. — Здесь блоки гранят и заряжают энергией, — продолжала Тинк, — все они, конечно, отличаются друг от друга… С нашим экскурсоводом по этому загадочному заводу мы бодро поднялись по металлической лестнице и зашли в шлюзовую камеру. — Это этаж окончательной доводки, — гордо сказала она. — Вот, что вы так хотели увидеть! Мы шагнули вперед. Двери перед нами автоматически распахнулись, а потом захлопнулись за нашей спиной. Грохот стих. Здесь было тихо, чисто и очень аккуратно. Поперек огромного зала тянулись рабочие столы, покрытые мягким фетром, и на каждом из них покоился отполированный кристалл — скорее творение безмолвного искусства, чем изделие тяжелой промышленности. Люди работали молча и очень сосредоточенно. Куда мы попали — в сборочный цех космического центра? Мы остановились у стола, за которым в вертящемся кресле сидел здоровенный молодой парень. Он внимательно изучал кристалл(я легко мог бы в нем уместиться), закрепленный в установке, напоминающей ультрасовременный револьверный станок. Вешество было едва различимым, скорее намек на объем чем то заполненного пространства, но его грани изумительно сверкали. В кристалле мы увидели сложное переплетение разноцветных лучей, словно в нем мерцали спирали лампочек или были спрятаны минилазеры. Парень нажал на какие то клавиши установки, и в кристалле что то переменилось. Я дотронулся до плеча Лесли, показал на кристалл и тряхнул головой, пытаясь вспомнить. Где мы его раньше видели? — Он проверяет, все ли связи закончены, — прошептала Тинк, — достаточно нарушиться хотя бы одной, и весь блок пойдет в брак. Услышав ее слова, парень повернулся и увидел нас. — Привет! — сказал он так, словно мы были его старыми добрыми друзьями. — Рад вас видеть. — Привет! — ответили мы. — Мы знакомы? — спросил я. Он улыбнулся, и сразу мне понравился. — Знакомы? Конечно. Хотя, наверное, вы меня не помните. Меня зовут Аткин. Один раз я был твоим укладчиком парашюта, другой — учителем дзена… Нет, пожалуй, тебе меня не вспомнить. — Он пожал плечами, ему это было не важно. Я подыскивал слова. — Что…что ты сейчас здесь делаешь? — Посмотрите сами. — Он указал на окуляры микроскопа, установленного рядом с кристаллом. Лесли глянула в микроскоп. — О, боже! — вырвалось у нее. — Что такое? — Это…это не стекло, Ричи. Это — идеи! Похоже на спицы в колесе, они все взаимосвязанны! — Расскажи, что там написано. — Здесь нет слов, — продолжала она. — Мне кажется, что каждый, как может, должен сам выразить их словами. — А какие слова нашла бы ты? Попробуй, скажи! — Ах! — восторженно воскликнула она. — Ты только на это посмотри. — Скажи словами, — попросил я. — Пожалуйста. — Ладно. Я попробую. Здесь о…том, как трудно сделать правильный выбор и как важно всегда стараться поступать самым лучшим, как нам самим кажется, образом… и о том, что мы на самом деле знаем, как лучше всего поступить! — Она извинилась перед Аткином. — Я знаю, что рассказываю не совсем точно. Вы не могли бы прочесть нам вслух вот этот серебристый кусочек? Аткин снова улыбнулся. — У вас очень хорошо получается, — сказал он, заглянув в другую пару окуляров. — Здесь сказа но: «Небольшая перемена сегодня принесет нам совершенно дру гой завтрашний день. Тех, кто выбирает верхний, трудный путь ждет щедрая награда, но она спрятана на долгие годы. Люди делают выбор вслепую, не задумываясь, а мир вокруг нас не дает нам никаких гарантий». А рядом с этим, видите? «Единственный способ избежать выбора, страшащего нас, — это стать отшельником, но такой выбор может испугать любого». А это связано вот с чем: "Наш характер закаляется, когда мы следуем нашему высшему чувству справедливости, когда мы верим в идеалы, не требуя подтверждения, что они существуют для всех. Одна из задач, которую мы должны решить во время наших приключений на этой земле, — суметь подняться над мертвыми системами — войнами, религиями, разрушением, перестать быть их частью, а вместо этого суметь выразить свое высшее "Я", которое известно каждому из нас". — А вот, Ричи, послушай это, — сказала Лесли, вглядываясь в кристалл. — «Никто не может избавить от проблем человека, главная проблема которого в том, что он не хочет от них избавляться.» Я правильно это поняла? — спросила она Аткина. — Точно! — подтвердил он. Она снова заглянула в окуляр, обрадовавшись, что начала понимать скрытый смысл. — "И не важно, что мы многое умеем и многое заслужили, мы никогда не достигним лучшей жизни, пока не сможем ее представить и не позволим себе жить именно так. " Боже, это истинная правда! — Вот на что похожа идея, когда мы закрываем глаза и думаем о ней! — Она с восхищением улыбнулась Аткину. — Все скрыто здесь, все взаимосвязи, есть ответы на любой вопрос, который мы можем себе задать. Можно просмотреть цепочку в любую сторону. Это великолепно! — Благодарю вас, — сказал Аткин. Я повернулся к нашему экскурсоводу. — Тинк! Получается, что идеи приходят к нам из литейного цеха? Со сталеплавильного завода? — Они не могут быть сделаны из воздуха, — сказала она очень серьезно, — мы не можем делать их из шоколада! Человек доверяет свою жизнь тому, во что верит. Его мысли должны поддержать его в трудную минуту, выдержать груз вопросов, которые он задает самому себе, а кроме того, бремя тысяч или десятков тысяч всевозможных критиков, циников и любителей разрушать. Идеи человека должны вынести тяготы всех последствий, к которым они приведут! Я оглядел этот огромный зал с сотнями столов и покачал головой. Да, конечно, наши лучшие мысли всегда приходили к нам в готовом и законченном виде, но я не мог принять мысль о том, что они приходили к нам из… — Очень плохо, когда мы отказываемся от того, во что верим, — сказала Тинк, — но еще хуже, когда идеи, в которые мы верили всю свою жизнь, оказываются ложными. — Она нахмурилась и сказала четко и решительно: — Конечно, они приходят из литейного цеха! Но они не из стали. Сталь бы не выдержала. — Это замечательно! — воскликнула Лесли, снова углубившись в чтение кристалла. Она была похожа на капитана под водной лодки у перископа. — Ричи, посмотри сам! Она уступила мне место у микроскопа и повернулась к Аткину. — Я поражена, — сказала она. — Здесь…все так точно выражено, так хорошо продумано! — Мы стараемся, — скромно ответил он. — Над этим блоком стоит поломать голову. Это одна из основополагающих идей под общим названием «Выбор», а если в такой идее будет дефект, человеку придется просто замереть на месте до тех пор, пока он не разберется, в чем ошибка. Наша работа ведь не в том, чтобы останавливать вас, а в том, чтобы помочь вам идти вперед. Его голос доносился до меня все глуше и глуше — настолько меня захватила картина, скрытая в кристалле. Она казалась удивительной и в то же время знакомой. Удивительной от того, что разноцветные лучи и сверкающие плоскости моментально превращались в готовую мысль. Знакомой потому, что я был уверен, что уже видел все это, лежа с закрытыми глазами, когда мысли вспыхивают в голове, как падающие звезды. «Как же мы ловим идеи в сеть? — подумал я. — Ведь все в этом мире: от музыки и математики до проклятия и орбитальной станции, все воплощенное в жизнь — это сеть, наброшенная на идею». Я заметил фиолетовое мерцание и постарался как можно лучше высказать эту идею вслух. «Неприятности — это еще не самое плохое из того, что может с нами произойти. Хуже всего, когда с нами НИЧЕГО не происходит!» Я спросил у Аткина: — Похоже? — Слово в слово, — ответил он. А там, в кристалле, фиолетовый сменился на темно синий. «Легкая жизнь ничему не учит. А главное в нас — это накопленный нами опыт: чему мы научились и как мы выросли». Я увидел изумрудную полоску, проходящую через алмазную грань: «В нашей жизни мы можем найти себе оправдания, или здоровье, любовь, понимание, приключения, богатство и счастье. Мы создаем нашу жизнь, используя мощь сделанного нами выбора. Мы чувствуем себя совершенно беспомощными, когда мы уклоняемся от возможности сделать выбор, когда мы не хотим строить свою жизнь сами». Третий уровень соединял эти две плоскости и, казалось, усиливал всю конструкцию. «Каждому из нас при рождении дают глыбу мрамора и резец скульптора.» Рядом плавала параллельная мысль. «Мы можем таскать эту глыбу за собой, так к ней и не прикоснувшись, мы можем раздробить ее в мелкую крошку, но в наших силах создать из нее великое творение красоты.» Параллельно этому: «Нам оставлены примеры, созданные всеми другими прожитыми жизнями: законченные и незавершенные, направляющие нас на истинный путь и предостерегающие от ошибок.» А рядом — диагональ, соединяющая конец с началом: «Когда наша скульптура почти завершена, мы можем навести последний глянец, отполировав то, что мы начали многие годы назад. Именно тогда мы можем шагнуть далеко вперед, но для этого мы должны научиться видеть сквозь покрывало времени». Я молча вчитывался, как пчела, пьющая нектар из цветка. «Мы сами создаем окружающий нас мир. Мы получаем именно то, что заслужили. Как же мы можем обижаться на жизнь, которую мы создали для себя сами? Кого винить, кого благодарить, кроме нас самих? Кто, кроме нас, может изменить ее, как только пожелает?» Я повернул окуляры и увидел, что во все стороны расходятся дополнения. «Любая идея, чарующая нас, совершенно бесполезна до тех пор, пока мы не решим ею воспользоваться.» Конечно, подумал я. В новой идее сильнее всего нас манит желание испробовать ее в деле. И в тот момент, когда мы испытываем ее на себе, запускаем ее в жизнь, она превращается из «а что если» в лодку, несущую нас в отважное плавание по бурной реке. Как только я отошел от окуляров, хрустальный блок снова превратился в произведение искусства. Я чувствовал, что в нем таится большая сила, но уже не понимал скрытого в нем смысла, не ощущал той радости. Если бы это была идея, пришедшая мне в голову, так просто избавиться от нее было бы невозможно. — …так же, как звезды, планеты и кометы притягивают к себе пыль, — рассказывал Лесли Аткин, обрадованный тем, что ей очень понравилась его работа, — мы являемся центрами мысли и притягиваем к себе всевозможные идеи: от озарений интуиции до таких сложных мысленных систем, что на их основание требуется несколько жизней. Он повернулся ко мне. — Вы закончили? Я кивнул. Он без промедления нажал какую то клавишу, и кристалл исчез. Увидев изумление на моем лице, Аткин сказал: — Он не исчез. Ушел в другое измерение. — Пока вы здесь, — предложила Тинк, — может быть, вы хотели бы что то передать другим аспектам вашего "Я"? Я моргнул. — Что вы говорите? — Что может пригодиться человеку, живущему в ином мире, из того, чему вы научились? Если бы вы захотели изменить чью то жизнь, подарить кому нибудь отличную мысль, как бы она звучала? Мне на ум пришел афоризм: «Нет такого несчастья, которое не могло бы стать для вас благословением, и нет такого благословения, которое не могло бы обернуться несчастьем.» Тинк глянула на Аткина и улыбнулась, исполненная гордости. — Прекрасная мысль, — сказала она, — а она вам самим пригодилась? — Пригодилась? — воскликнул я. — Да на ней уже вся краска стерлась — так часто мы ею пользуемся. Мы теперь уже не спешим с выводами — что хорошо, а что плохо. Наши несчастья оказались лучшим из того, что случилось в нашей жизни. А то, что мы считали подарком судьбы, стало проклятием! — А что для вас хорошо и плохо? — как бы мимоходом спросил Аткин. — Хорошее приносит нам долгую радость, плохое приносит на долгую грусть. — А что такое «долго»? — Годы. Целая жизнь. Он молча кивнул. — Где вы берете свои идеи? — спросила Тинк. Она улыбалась, но я чувствовал, что для нее это был очень важный вопрос. — А ты не будешь смеяться? — Постараюсь. — Их дарит фея сна, — сказал я. — Она приносит их, когда мы крепко спим или когда начинаем просыпаться, но еще не в силах ничего записать. — А еще есть фея утреннего умывания, — подхватила Лесли, — фея прогулки и фея долгой поездки, фея бассейна и фея нашего сада. Лучшие мысли приходят к нам в самое неподходящее время, когда мы стоим мокрые в душе или работаем в саду, измазавшись по уши, а под рукой, конечно, нет записной книжки. Словом, когда их труднее всего записать. Но они так много значат для нас, что нам удается сохранить почти каждую из них. Если мы когда нибудь встретим нашу дорогую фею идей, мы просто задушим ее в объятиях — вот как мы ее любим! И тут Тинк закрыла лицо руками и разрыдалась. — О, спасибо, спасибо вам, — сказала она, всхлипывая. — Я так стараюсь помочь… Я вас тоже очень люблю! Я остолбенел. — Так это ты — фея идей? Она кивнула. — Здесь всем руководит Тинк, — тихо сказал Аткин, снова готовя свой станок. — Она очень серьезно относится к своей работе. Девушка вытерла слезы кончиками пальцев. — Я знаю, что вы называете меня разными глупыми именами, — сказала она, — но главное, что вы прислушиваетесь. Вы удивляетесь, почему чем больше идей вы используете, тем больше их вам приходит? Да потому, что фея идей знает, что она для вас что то значит. И чем больше она значит для вас, тем важнее вы для нее. Я говорю всем, кто здесь работает, мы должны отдавать все самое лучшее, потому что эти идеи не просто витают в нуль пространстве, они приходят к людям! — Она достала платочек. Простите, что я расплакалась. Я не знаю, что на меня нашло. Аткин, пожалуйста, забудьте это… Он посмотрем на нее без улыбки. — Что забыть, Тинк. Она повернулась к Лесли и начала рассказывать. — Вы должны знать, что каждый из работающих на этом этаже по меньшей мере в тысячу раз умнее меня… — Все дело в очаровании, — сказал Аткин. — Мы все раньше были учителями, мы любим эту работу, и иногда мы не так уж плохо с ней справляемся. Но только Тинк может придать всему очарование. А не будь притягательной силы очарования, даже самая прекрасная идея во вселенной останется просто мертвым стеклом, и никто к ней не прикоснется. Но когда к вам приходит идея, посланная феей сна, она настолько очаровательна, что вы не можете от нее отказаться, и идея отправляется в жизнь, изменяя целые миры. Я подумал, раз эти двое нас видят, значит они — это мы из альтернативной жизни, они просто выбрали другие пути на этой карте судеб. И все же я не мог в это поверить. Фея идей это мы сами? Неужели другие уровни нашего "Я" многие жизни шлифуют знание, доводя идеи до кристальной ясности, надеясь, что мы увидим и воспользуемся ими в нашем мире? В этот момент к нам подкатил маленький робот, державший в манипуляторах кристалл, под тяжестью которого тихонько поскрипывали шины. Робот осторожно установил пока еще незаполненный кристалл на стол Аткина, дал два мелодичных звонка и укатил вдаль по проходу. — Отсюда, — спросил я , — …все идеи? Изобретения? Ответы? — Не все, — сказала Тинк, — есть ответы, которые вы находите сами, основываясь на своем жизненном опыте. Отсюда приходят только самые неожиденные, на которые вы наталкиваетесь, когда освобождаетесь от наваждения повседневности. Мы просто просеиваем бесчисленные возможности и отбираем те, которые вам понравятся! — А замысел книги? — спросил я. — «Чайка Джонатан Ливингстон» тоже пришла отсюда? — Роман о чайке был для тебя просто идеален, — нахмурилась она, — но ты тогда еще только начинал писать и ничего не хотел слушать. — Тинк, я слушал! Ее глаза вспыхнули. — И он еще говорит, что слушал! Ты хотел писать, но чтобы в этом не было ничего слишком необычного. Я из сил выбилась, пытаясь до тебя достучаться. — Выбилась из сил? — Пришлось прибегнуть к воздействию на психику, — сказала она, и воспоминания наполнили ее голос отчаянием, — я этого страшно не люблю. Но если бы я тогда не прокричала тебе в ухо название книги, если бы не прокрутила весь сюжет прямо перед твоим носом, бедный Джонатан был бы обречен! — Неправда, ты не кричала. — Ну ладно, но я готова была закричать после всех моих попыток добраться до тебя. Так я тогда слышал голос Тинк! Это было темной ночью, очень и очень давно. Никакого крика, наоборот — совершенно спокойный голос произнес: «Чайка по имени Джонатан Ливингстон». Поблизости никого не было, и, услышав этот голоса я перепугался до полусмерти. — Спасибо, что ты поверила в меня, — сказал я. — Да уж не за что, — сказала она, смягчившись. Она торжественно посмотрела на нас. — Вокруг вас всегда витает много идей, но очень часто вы просто не хотите их видеть! Когда вы ждете вдохновения — вам нужны новые идеи. Когда вы ждете наставления на путь истинный — идеи показывают ва верный путь. Но вы должны быть внимательными! И только вы сами можете заставить идею воплотиться! — Так точно, мэм, — сказал я. — «Джонатан» был последним замыслом книги, который я тебе телепатировала, надеюсь, ты заметил! — Нам больше не нужны фейерверки, — уверил я ее. — Мы верим в тебя. Тинк ослепительно улыбнулась. Аткин хмыкнул и повернулся к своему станку. — Ну, пока, ребята, — сказал он. — До встречи. — А мы еще увидимся? — спросила Лесли, мысленно берясь за ручку газа Ворчуна. Директор фабрики идей встряхнула головой. — Конечно. А пока к каждой мысли, которую мы вам посылаем, я буду прибавлять записку от себя. Не спешите выскакивать из постели. Побольше гуляйте и работайте в саду! Мы помахали ей рукой, и комната растворилась, исчезла в уже привычном хаосе. А в следующее мгновение мы снова оказались в нашем гидросамолете, готовом оторваться от воды. Впервые, с тех пор как началось это необычное путешествие, мы улетали, и у нас на душе было легко. — Пай! — воскликнула Лесли. — Спасибо тебе за эту радость! — Мне приятно, что я смогла обрадовать вас перед тем, как я вас покину. — Ты уходишь от нас? — неожиданно встревожился я. — Ненадолго, — ответила она. — Вы знаете, как найти тех, кого вы хотите увидеть, и очутиться там, где вы можете чемунибудь научиться. Лесли знает, как вернуться в самолет, и ты тоже этому научишься, Ричард, когда ты научишься доверять своим внутренним ощущениям. Вам больше не нужен наставник. Она улыбнулась, как улыбается инструктор, отправляя своих учеников в первый самостоятельный полет. — Возможности бесконечны. Доверяйте себе, и вы окажетесь там, где вам важнее всего побывать. Учитесь новому вместе. Мы еще увидимся. Улыбка, ослепительная голубая вспышка, и Пай исчезла.

    VII.

    — А без Пай здесь не так уютно, правда? — спросила Лесли, глядя вниз. — Там вроде стало темнее. — Жаль, что мы не успели о многом ее спросить. — Я поежился. — А почему она была так уверена, что мы справимся? спросила Лесли. — Если она — это мы, только ушедшие далеко вперед, — ответил я, — она должна знать наверняка. — А а. — Может, выберем место и посмотрим, что случиться? Она кивнула. И мы пошли на посадку. Мы очутились посреди луга. Казалось, что вокруг нас плещется изумрудное озеро, заключенное в чашу из гор. В малиновых облаках пламенел закат. Швейцария, тут же решил я, мы приземлились на открытке с видом Швейцарии. В долине, среди деревьев были разбросаны домики с остроконечными крышами, белела колокольня. По деревенской дороге тащилась телега. Ее тянул не трактор и не лошадь, а животное, похожее издали на корову. Поблизости не было не души, а на лугу — ни дорожки, ни козьей тропки. Только озеро травы с васильками, да горы с заснеженными вершинами стояли безмолвным полукругом. — Слушай, зачем, по твоему… — начал я. — Где мы? — Во Франции, — не задумываясь, ответила Лесли, и прежде чем я успел спросить, откуда она это знает, Лесли шепнула: Смотри! Она указывала на расщелину в скале, где возле небольшего костра стоял на коленях старик в одеянии из грубого коричневого полотна. Он работал паяльной лампой — перед ним по камням плясало яркое бело желтое пламя. — Что это он здесь паяет? — удивился я. Лесли посмотрела на старика. — Он не паяет. — Мне показалось, что она говорит так, словно эта сцена не происходи ла у нее перед глазами, а всплывала в ее памяти. — Он молится. Она направилась к старику, а я пошел за ней, решив больше не задавать вопросов. Может быть, в этом отшельнике она увидела себя. Мы подошли поближе — там, конечно же, никакой паяльной лампы не было. В метре от старца над землей беззвучно пульсировал столб ослепительного солнечного света. — …и в мир отдашь ты то, что было тебе передано, — донесся удивительно добрый голос. — Отдашь тем, кто жаждет познать правду о том, откуда мы приходим сюда, зачем мы существуем, узнать о том пути, который мы должны пройти по дороге к нашему вечному дому. Мы остановились в нескольких метрах от старца, ошеломленные этим зрелищем. Однажды, много лет назад, я уже видел этот сияющий свет. Тогда я был поражен, случайно, краешком глаза увидев то, что по сей день я называю Любовью. Сейчас мы видели точно такой же свет, он был настолько ярок, что мир вокруг казался призрачным видением. А затем свет погас. На том месте, гда он полыхал, на земле лежал свиток золотистой бумаги. Старик безмолвно стоял на коленях, не догадываясь о том, что мы были рядом. Лесли шагнула вперед и подняла с земли мерцающий манускрипт. Мы ожидали увидеть руны или иероглифы, но слова были написаны по английски очень красивым почерком. Конечно, подумал я. Старик прочтет этот свиток по французски, а перс на фарси. Значит, он содержит в себе откровение — доносит до нас не слова, а идеи. «Вы — существа света», — прочли мы. «Из света вы пришли, в свет вы уйдете, и каждый пройденный вами шаг озаряет свет вашей бессмертной жизни». Она перевернула страницу. По вашему собственному выбору сейчас пребываете вы в мире, вами же созданном. Что держите в сердце своем, исполнится, чему поклоняетесь, тем вы и станете. Не бойтесь и не приходите в смятение, увидев призраков тьмы, личину зла и пустые покровы смерти — вы сами выбрали их себе в испытание. Они — камни, на которых оттачиваете вы остроту граней вашего духа. Знайте, что реальность мира любви незримо всегда подле вас и в любой момент вам даны силы преобразить ваш собственный мир тем, чему вы научились. Страниц было очень много, несколько сотен. Мы в благоговении перелистывали свиток. Вы — сама жизнь, находящая новые формы. И пасть от меча или долгих лет вы можете не более, чем погибаете вы на пороге, переходя из одной комнаты в другую. Каждая комната дарит вам свое слово — вам его высказать, а каждый переход свою песню — вам ее спеть. Лесли посмотрела на меня, ее глаза светились. Если эти слова так тронули нас, пришедших из двадцатого века, подумал я, как же сильно они могут подействовать на людей, когда на дворе какой то там… век двенадцатый! Мы вновь обратились к рукописи. Никаких ритуалов, никаких указаний, как надо поклоняться, нет обещаний ниспослать огонь и разрушение на врагов и всякие напасти на неверующих, нет жестоких варварских богов. Нет и упоминания о храмах, священниках, прихожанах, хорах, богоугодных одеждах и святых днях. Этот свиток был написан для исполненного любовью существа, живущего в каждом из нас, и только для него. Если эти идеи выпустить в мир в этом веке, подумал я, дать ключ к осознанию нашей власти над миром иллюзий, освободить от пут силу любви, то ужас исчезнет. и тогда мир сможет обойтись без Темных Веков в своей истории! Старик открыл глаза, заметил нас и встал. В нем не было страха, будто он уже успел прочитать этот свиток. Он глянул на меня, потом пристально посмотрел на Лесли. — Я — Жан Поль Леклерк, — сказал он. — А вы — ангелы. Не успели мы прийти в себя от изумления, как услышали его радостный смех. — А вы заметили, — спросил он, — Свет? — Наитие! — сказала моя жена, вручая ему золотистые страницы. — Воистину, наитие. — Он поклонился, словно вспомнил ее, и она, по меньшей мере, была ангелом. — Эти слова — ключ к истине для любого, кто их прочтет, сама жизнь — для тех, кто их услышит. Когда я был еще совсем маленьким, Свет обещал, что этот свиток попадет ко мне в ту ночь, когда придете вы. — Они изменят этот мир, — сказал я. Он с удивлением посмотрел на меня. — Нет. — Но они были даны тебе… — …в испытание, — закончил он. — Испытание? — Я много путешествовал, — сказал старец, — изучал писания многих верований, от Китая до земель викингов. — Его глаза блестнули. — И несмотря на все мои изыскания, кое чему я все же научился. Каждая из великих религий берет свое начало из света. Однако утверждать свет могут только сердца. Бумага не может. — Но в ваших руках… — начал я. — Вы должны это прочесть. Это прекрасно! — В моих руках бумага, — сказал старец. — Если выпустить эти слова в мир, их поймут и полюбят те, кто уже знает их истинность. Но перед тем, как подарить их миру, мы должны их как то назвать. А это их погубит. — Разве дать название чему то прекрасному — значит погубить ? Он удивленно посмотрел на меня. — Нет беды в том, что мы даем название какой нибудь вещи. Но дать название этим идеям — значит создать новую религию. — Почему же ? Он улыбнулся и протянул мне манускрипт. — Я вручаю этот свиток тебе… — Ричард, — подсказал я. — Я вручаю этот свиток, явленный самим Светом Любви тебе, Ричард. Желаешь ли ты, в свой черед, отдать его миру, людям, жаждущим знать, что в нем написано, тем, кому не дана была высокая честь пребывать в этом месте, когда вручен был сей дар? Или ты хочешь оставить это писание лично для себя? — Конечно, я хочу отдать его людям! — А как ты назовешь свой подарок человечеству? «Интересно, к чему он клонит, — подумал я. — Разве это важно?». — Если его не назовешь ты, его назовут другие. Они назовут его «Книга Ричарда». — Понимаю. Ладно. Мне все равно как его назвать… ну хотя бы просто: свиток. — А будешь ли ты хранить и оберегать Свиток? Или ты позволишь людям по своему его переписывать, изменять то, что им непонятно, вычеркивать то, что им не по душе? — Нет! Никаких изменений. Эти слова даны нам Светом. Никакий изменений! — Ты уверен? А может строчку там, строчку здесь — ради блага людского? «Многие этого не поймут?», «это может оскорбить?», «здесь неясно изложено?» — Никаких изменений! Он вопросительно поднял брови. — А кто ты таков, чтобы на этом настаивать? — Я был здесь в тот момент, когда они были даны, — ответил я. — Я видел, как они появились, видел сам! — Поэтому, — подытожил он, — ты стал Хранителем Свитка? — Почему именно я? Им может стать любой, если поклянется ничего в нем не изменять. — Но кто нибудь все равно будет Хранителем? — Кто нибудь, наверное, будет. — Вот тут и начитают появляться служители святого Свитка. Те,кто отдает свои жизни, чтобы защитить некий образ мыслей, становятся служителями этого образа. Однако появление новых мыслей, нового пути — это уже само по себе изменение, и оно приносит конец миру,сложившемуся до него. — В этом Свитке нет угроз, — сказал я. — В нем любовь и свобода! — Но любовь и свобода — это конец страху и рабству. — Конечно! — воскликнул я с досадой. К чему же он клонит? Почему Лесли молчит? Разве она несогласна с тем, что… — А те, кто живет за счет страха и рабства, — продолжал Леклерк, — обрадуются ли они,узнав об истинах,заключенных в этом Свитке? — Наверно,нет,но мы не можем допустить, чтобы этот… свет… угас! — И ты обещаешь оберегать этот свет? — спросил он. — Конечно! — А другие Свиткиане, твои друзья, они тоже будут его защищать? — Да. — А если наживающиеся на страхе и рабстве убедят правителя этой земли в том, что ты опасен, если они нападут на твой дом с мечами в руках,как ты будешь защищать Свиток? — Я убегу вместе с ним! — А если за тобой будет погоня и тебя загонят в угол? — Если потребуется, я буду сражаться, — ответил я. — Есть принципы дороже самой жизни. Есть идеи, за которые стоит умереть. — Вот так и начнутся Войны за Свиток, — старик вздохнул. — Доспехи, мечи, щиты и знамена, лошади, пожары и кровь на мостовой. И войны эти будут немалыми. Тысячи истовых верующих придут к тебе на подмогу. Десятки тысяч умных, ловких и смелых. Но принципы,изложенные в Свитке, опасны для всех правителей, чья власть зиждется на страхе и невежестве.Десятки тысяч выступят против тебя. И тут я начал понимать то, что пытался сказать мне Леклерк. — Чтобы вы могли отличить своих от чужих, — продолжал он, — тебе понадобится особый знак. Какой выберешь ты? Что начертаешь на своих знаменах? Мое сердце застонало под тяжестью его слов, но я продолжал отстаивать свою правоту. — Символ Света, — ответил я. — Знак Огня. — И будет так, — продолжал он эту еще не написанную историю, — что знак Огня встретит знак Креста на поле брани во Франции, и Огонь победит. Победа будет славной, и первые города знака Креста будут сожжены дотла твоим святым огнем.Но Крест обьединится с Полумесяцем, и их огромное войско вторгнется в твои пределы с юга, запада, востока и севера. Сотни тысяч воинов против твоих восьмидесяти тысяч. Пожалуйста,хотел я сказать, остановись. Я знал, что случится дальше. — И за каждого крестоносца, за каждого янычара, которого ты убьешь, защищая свой дар, имя твое возненавидят сотни. Их отцы и матери, жены и дети, все их друзья возненавидят свиткиан и проклятый Свиток, погубивший их возлюбленных, а свиткиане будут презирать всех христиан и проклятое распятие, всех мусульман и проклятый полумесяц за то, что они погубили их родных свиткиан. — Нет! — вырвалось у меня. Каждое слово было истинной правдой. — А во время священных войн появятся алтари и вознесутся к небу шпили соборов, увековечивающих величие Свитка. И те, кто искал духовного роста и нового знания,найдут вместо них тяготы новых предрассудков и ограничений:колокола и символы, правила и псалмы, церемонии,молитвы и одеяния, благовония и подношения золота. И тогда из сердца свиткианства уйдет любовь,и войдет в него золото. Золото,чтобы строить храмы еще краше прежних, золото, чтобы выковывать новые мечи и обратить неверующих и спасти их души. — А когда умрешь ты, Первый Хранитель Свитка, потребуется золото, дабы вознести в века лик твой. Появятся величественные статуи, огромные фрески и картины, воспевающие эту нашу встречу своим бессмертным искусством. Представь роскошный гобелен: здесь Свет, вот Свиток, а там разверзлась твердыня неба и открылся путь в Рай. Вот коленопреклоненный Великий Ричард в сверкающих доспехах, вот прекрасный Ангел Мудрости со Священным Свитком в руках, а вот старый Леклерк у своего костерка в горах,свидетель явленному чуду. «Нет! — подумал я. — Это невозможно». Но это было неизбежно. — Отдай в мир этот свиток, и появится новая религия и еще один клан священников, снова Мы и снова Они, опять брат пойдет на брата. Не пройдет и сотни лет,как ради слов, написанных здесь, погибнет миллион человек. А за тысячу лет — десятки миллионов. И все ради этой бумажки. В его голосе не было ни горечи, ни сарказма,ни усталости от жизни. Жан Поль Леклерк был исполнен знанием, накопленным всей его жизнью, спокойным принятием того, что он в ней встретил. Лесли поежилась. — Дать тебе куртку? — спросил я. — Спасибо, дорогой, — сказала она. — мне не холодно. — Не холодно, — эхом отозвался Леклерк. Он вытащил из костра горящую веточку и поднес ее к золотистым страницам.это вас согреет. — Нет! — Я отдернул свиток. — Сжечь истину? — Истина не горит. Она ждет каждого, кто пожелает найти ее,ответил он. — сгореть может только этот свиток. Выбор за вами. Хотите ли вы, чтобы свиткианство стало новой религией в этом мире? — Он улыбнулся. — А вас обьявят святыми… Я глянул на Лесли, в ее глазах,как и в моих,мелькнул ужас. Она взяла веточку из рук старца и подожгла края манускрипта. В моих руках распустился золотистый огненный цветок, я бросил его на землю. Свиток, догорая, вспыхнул и угас. Старик облегченно вздохнул. — Воистину благословенный вечер! — молвил он. — редко нам выпадает случай спасти мир от новой религии! Затем он, улыбаясь, повернулся к моей жене и спросил с надеждой: — А мы спасли его? Она улыбнулась в ответ. — Спасли. В нашей истории, Жан Поль Леклерк,нет ни слова о свиткианстве и войнах за Дар Света. Они простились долгим взглядом. Затем старец слегка поклонился нам и ушел в темноту. Охваченные пламенем страницы все еще полыхали у меня перед глазами,откровение, обращенное в пепел. — Но те,кому необходимо знание, скрытое в этом свитке,обратился я к Лесли. — Как им… как нам узнать то, что там было написано? — Он прав, — ответила она, глядя старцу вслед, — те, кто ищет свет и истину, могут найти их сами. — А я в этом не уверен. Иногда нам нужен учитель. Она повернулась ко мне. — А ты попробуй, — предложила она. — Представь,что честно и нестово жаждешь узнать, кто ты, откуда ты пришел и почему ты вообще здесь. Представь, что ты готов без устали искать ответ на эти вопросы. Я кивнул и представил, что я в поисках знаний не покладая рук копаюсь в библиотеках, хожу на всякие лекции и семинары, веду дневник, записывая в него свои мечты и размышления, образы,пришедшие ко мне во время уединенных медитаций на горных вершинах,все то, что подсказали мне сны, совпадения и случайные слова незнакомцев — словом, представил все то, что мы делаем, когда нам дороже всего в нашей жизни становится познание нового. — Ну, а теперь? — А теперь, — сказала она, — можешь ли ты представить, что ты не найдешь всего этого сам? «Ух ты, — подумал я. — как ей удается так здорово открывать мне глаза!» Я поклонился в ответ. — Моя Леди Леклерк, Принцесса Знаний. Она присела в медленном реверансе. — Милорд Ричард, Принц Огня. Мы безмолвно стояли рядом,и я обнял ее. Звезды ярко горели в чистом воздухе гор, но они были не над нами, а вокруг нас. Мы стали единым целым со звездами, с Жаном Полем Леклерком, со свитком и наполняющей его Любовью, с Пай, Тинк и Аткином. Живущими одной единственной жизнью со всем, что есть, было и будет. Одной единственной.

    VIII.

    Миля за милей проносились под нами, а в наших сердцах жила радость. «О, если бы не один шанс из триллиона, — подумал я. — Если бы каждый из живущих мог попасть сюда хоть раз в жизни!» — Только тут понимаешь, — воскликнула Лесли, — как много в нашей жизни зависит от страха, подозрения и войны! — А сколько миров под нами избавлены от этого и наполнены творчеством? — сказал я. — А может быть, они все такие? Давай посмотрим! На фиолетовом небе мягким пламенем горело солнце цвета меди, заливая все вокруг нежным золотистым светом. Оно казалось раза в два больше того,к которому мы привыкли, но не таким ярким, ближе, но не жарче. В воздухе висел тонкий аромат ванили. Мы стояли на склоне холма, там, где лес встречался с лугом, а вокруг нас мерцала спиральная галактика крошечных серебристых цветков. Сверху нам было видно, что вдали слева расстилался океан, он почти сливался с темным небом, и к нему стремилась алмазная река. А справа, до самого горизонта простирался край холмов и лугов. Покинутый рай. С первой же секунды я был готов поклясться, что мы оказались на земле, не знавшей цивилизации. Может быть люди превратились в цветы? — Похоже на… фантастический фильм, — сказала Лесли. Чужое небо, прекрасная чужая земля. — Ни души, — удивился я. — Что мы делаем в этом царстве девственной природы? — Это невозможно. Наши двойники должны быть где то поблизости. И тут я понял, что планета казалась дикой только на первый взгляд. В далеком пейзаже начал проступать призрачный след города с его проспектами и кварталами. Города, развеянного в прах безжалостным временем. Меня редко подводит интуиция. — Я знаю, что случилось. Мы в Лос Анджелесе, но мы опоздали на тысячу лет! Ты видишь? Вон там была Санта Моника, а там Беверли Хиллз. Цивилизация исчезла! — Может, ты и прав, — сказала она. — Но разве над Лос Анджелесом когда нибудь было такое небо? А две луны? Да, конечно. Над горами одна за другой вставали две маленькие луны, желтая и красная. И тут из леса появился зверь. Он напоминал леопарда, но доставал Лесли до плеча и весил не меньше тонны. Пройдя несколько шагов, он рухнул, подминая цветы. По его золотистой шерсти струилась кровь. Он попытался подняться, но силы совсем оставили его, зверь дернулся и затих. Мы подбежали. Лесли присела подле огромной головы, протянула руку, чтобы погладить умирающее животное, хоть как то облегчить ему последние страдания, но ее рука прошла сквозь мех. — Нет! Не может быть, чтобы мы оказались здесь просто свидетелями смерти этого прекрасного создания. Нет, Ричи, нет! — Дорогая моя, — сказал я притянув ее к себе, — этому есть причина. Всему есть причина. Только мы ее пока не знаем. Голос, раздавшийся с опушки леса, был полон тепла и любви, как свет солнца, но силен, как раскат грома: «Тайин!» Мы обернулись. На краю луга стояла женщина. Сначала мне показалось, что это была Пай, но ее кожа была светлее, а каштановые волосы длиннее, чем у нашей наставницы. И все же она была сестрой нашего двойника из другого мира и моей жены — тот же изгиб скул, такой же решительный подбородок. Она была в платье цвета весенней зелени, а с плеч до самой травы спадала темно изумрудная накидка. Она подбежала к леопарду. Зверь зашевелился, приподнял голову и жалобно зарычал. Женщина безбоязненно присела подле него, ласково погладила его косматый загривок. «Давай, поднимайся…», — прошептала она. Но его лапы лишь бессильно царапали траву. — Боюсь, что рана очень серьезная, мадам, — сказал я. — Вряд ли вы сможете ему помочь… Она не слышала. Закрыв глаза, она нежно поглаживала огромное животное, сосредоточив на нем свою любовь. Затем она внезапно открыла глаза и сказала: «Тайин, малыш, вставай!» На шерсти больше не было крови, леопард взревел, вскочил и принялся тереться о свою спасительницу. — Глупый котенок! — отчитывала его инопланетянка. — Больше так не делай. Тебе не время умирать! Будь осторожней на утесах, ты же не горная козочка! Гигантская кошка встряхнулась, несколько бесшумных прыжков — и она исчезла в лесу. Женщина посмотрела ей в след, затем повернулась к нам и спокойно сказала: «Очень любит высоту, не понимает, глупыш, что его не любой камень выдержит». — Как вы это сделали? — спросила Лесли. — Мы думали, что… — У животных раны быстро зарастают, — ответила она, жестом пригласив нас следовать за ней, — но иногда им нужно немножко любви. Тайин — мой старый друг. — Должно быть, мы тоже старые друзья, — сказал я, — раз ты нас видишь. Кто ты? Она внимательно посмотрела на нас. Какие умные глаза! В них нет ни позы, ни покровительства. И вдруг она улыбнулась, словно что то поняла. — Лесли и Ричард! — воскликнула она. — Я — Машара! Откуда она нас знает? Где мы встречались? Что за невидимая цивилизация здесь существует? Кто эта женщина? — Я — это вы в моем измерении, — сказала она, словно прочитав мои мысли. — А что это за измерение? — спросила Лесли. — Где мы? Когда?.. Машара засмеялась: «У меня к вам тоже есть вопросы. Заходите». Мы вошли в ее небольшой домик, стоявший в лесу на пригорке. Стены были сложены из очень точно пригнанных каменных блоков, дверной проем и окна открыты всем ветрам. Внутри не было ни очага, ни постели, словно его обитательница никогда не ела и не спала, но он был наполнен теплотой. Я бы сказал, что Машара была доброй лесной феей. Мы присели у стола, стоявшего подле огромного окна, из которого открывался вид на луг и на долину, уходившую к океану. — Машара, — начала Лесли, — мне кажется, что давным давно здесь разыгралась какая то трагедия? Я понял ее вопрос. Этот странный призрак города, буйство дикой природы. Может, Машара — последний представитель некогда процветавшей цивилизации? — Вы помните! — воскликнула женщина из альтернативного мира. — Но разве можно назвать трагедией исчезновение цивилизации, разрушившей планету от стратосферы до морского дна? Что плохого в том, что планета наконец получила возможность залечить свои раны? Впервые я почувствовал себя здесь неуютно, представив последние дни агонии. — А разве хорошо, когда жизнь погибает? — спросил я в ответ. — Не погибает, — ответила она после секундного молчания, — а изменяется. Здесь жили те частицы вашей души, которые построили именно это общество. И те, кто им наслаждался, а также и те, кто из последних сил пытался его изменить. Одни победили, другие проиграли, но для всех это было хорошим уроком. — Однако планета вернулась к жизни, — сказала Лесли, — мы глаз не могли отвести от речки, деревьев и цветов… она прекрасна! — Планета вернулась, — повторила Машара и посмотрела в сторону, — а люди — нет. В ее словах не было не жалости, ни осуждения. Она просто констатировала то, что здесь произошло. — Эволюция сделала цивилизацию хранителем этой планеты. Но спустя сотню тысяч лет хранитель пошел против эволюции, из помошника превратился в убийцу, из целителя — в паразита. Поэтому эволюция забрала обратно свой дар, уничтожила цивилизацию и спасла планету от разума. Теперь на ней правит любовь. — Это… — начала Лесли, — и есть твоя работа, Машара? Спасение планет? — Спасение этой планеты, — кивнула она. — Для нее я — воплощение терпения и защиты, сострадания и понимания. Ушедшая цивилизация во многом была очень талантлива, обладала высокой культурой, но в конце концов пала жертвой жадности и нежелания думать о будущем. Люди превратили леса в пустыни, истерзали душу планеты, извлекая из недр ее сокровища, отравили воздух, воду и землю ядохимикатами и радиоактивными отходами. Миллионы раз у них была возможность измениться, но они ей так и не воспользовались. А когда они одумались, было уже слишком поздно. — Может ли целая цивилизация развиваться настолько слепо? —воскликнул я. — И то, что ты сейчас делаешь… Ты знаешь ответ! Она повернулась ко мне, исполненная безмерной любви. — Я не знаю ответа, Ричард, — сказала она. — Я и есть ответ. В домике воцарилась тишина. Край солнца уже коснулся горизонта, но до темноты было еще далеко. — А что случилось с остальными? — спросила Лесли. — Когда им стало ясно, что изменить уже ничего нельзя, они построили нас — суперкомпьютеры. Наша задача — экологическая реконструкция планет. Люди отдали нам свои убежища, чтобы мы могли спасти в них хотя бы то, что еще можно было спасти. А сами вышли на отравленную поверхность земли, туда, где некогда шумели леса. — Она отвела глаза. — Их больше нет. Мы вслушивались в эхо ее слов и представили себе одиночество, которое этой женщине пришлось перенести. Она сказала это так легко. — Машара, — переспросил я, — они построили тебя? Ты — компьютер? Красавица посмотрела на меня. — Так можно сказать обо мне, — ответила она. — Но и о тебе тоже. — А ты… — начал я. — Машара, ты живая? — А тебе это кажется невозможным? — в ответ спросила она. — Разве важно из каких атомов состоит человеческое существо: уз углерода, германия или галлия? Можно ли родиться человеком? — Конечно! Самые ужасные… даже убийцы — люди, — ответил я. — Они могут быть нам не по душе, но они человеческие существа. Машара покачала головой. — Человеческое существо — это выражение жизни, приносящее свет и любовь в то измерение, к которому оно пожелает прикоснуться, в любой из форм, которую оно пожелает выбрать для себя. Человечность определяется не физическими законами, Ричард, это духовная цель. Это не нечто данное нам, мы добываем ее работой своей души. Эта мысль, выкованная и закаленная в трагедии несчастной планеты, поразила меня. И как я ни пытался, я не мог посмотреть на Машару, как на бездушную машину. Она живая, это определяется не химическим составом ее тела, а глубиной ее любви. — Похоже, я просто привык считать человеческими существами только людей, — сказал я. — Может быть, тебе стоит подумать об этом еще раз, посоветовала она. И тут мне захотелось ее испытать. — А сколько будет, если тринадцать тысяч двести девяносто семь разделить на две целых тридцать два миллиона триста семьдесят девять тысяч одну стомиллионную в квадрате? — А тебе это очень надо знать? Я кивнул. Она вздохнула и стала называть цифры: — Два, четыре, шесть, запятая, четыре, ноль, семь, четыре, ноль, два, пять, восемь, четыре, восемь, два, восемь, ноль, шесть… Сколько тебе надо десятичных знаков? — Поразительно! — воскликнул я. — А откуда ты знаешь, что я это все не придумала? — с улыбкой спросила она. — Ну, мне показалось, что ты… — А хочешь, устроим главную проверку, — спросила она. — Ричард, — предостерегающе сказала Лесли. Машара с благодарностью посмотрела на мою жену. — Ты знаешь в чем заключается главная проверка, Ричард? — В общем то нет. Но всегда можно… — Ответь мне, пожалуйста, на один вопрос. — С удовольствием. Добрая фея леса смотрела мне прямо в глаза, не боясь того, что должно было вот вот случиться. — Хочешь, — начала она, — я умру прямо сейчас? Лесли судорожно вздохнула. Я вскочил «Нет!» Она упала легко, как лепесток, жизнь погасла в ее прекрасных зеленых глазах. Лесли бросилась к ней и прижала к себе так же нежно, как эта добрая фея обнимала свою любимую гигантскую кошку. — Машара, разве ты хочешь, — взмолилась она, — чтобы Тайин, леса и реки, — вся планета, дарованная твоей любви, умерла вместе с тобой? Или ты ценишь их жизнь так же высоко, как мы ценим твою? Очень медленно Машара начала оживать, она пошевелилась и с трудом села. — Я люблю вас, — сказала она, — не думайте… что мне все равно… Лесли грусно улыбнулась. — Да разве, увидев твою прекрасную планету, мы могли подумать, что тебе все равно? Как же мы можем любить нашу собственную землю, не любя тебя, дорогая хранительница? — Вы должны уйти, — сказала Машара и шепотом попросила: — Не забывайте меня. Я взял жену за руку и кивнул. — Мы каждый год сажаем деревья и цветы, — сказала Лесли, — отныне мы будем это делать в память о тебе, Машара. Маленький домик скрылся в водопаде брызг и солнечного света. Наш Ворчун снова поднимался в воздух. — У нее прекрасная душа! — воскликнул я. — Надо же, у компьютера оказалось больше человечности, чем у всех людей, встреченных нами на жизненном пути!

    IX.

    Мы летели, покореные глубиной любви Машары и ее прекрасной планетой. И нам уже казалось совершенно естественным иметь друзей в иных мирах. Одни путешествия дарили нам радость, другие — печаль, но с каждой минутой мы узнавали все больше и больше нового, мы повидали такое, что и за сто жизней нам бы в голову не пришло. Нам хотелось путешествовать еще и еще. Дно внизу порозовело, а узоры заблестели золотом. Без излишней прозорливости я тут же захотел пойти на посадку и вопросительно посмотрел на Лесли. Она кивнула. — Готова к неожиданностям? — Думаю, да… Хотя водопад поднятых нами брызг утих, мы по прежнему оставались в кабине нашего гидросамолета, который лениво скользил по поверхности воды. Исчез сам океан — картины судеб под нами больше не было. Мы очутились на горном озере, сосны и ели степенно спускались к янтарному песку, солнечные зайчики плескались в кристально чистой воде. Пришли в себя мы не сразу. — Лесли! — воскликнул я. — Да я же здесь учился летать на гидросамолете, это озеро Хейли! Мы вернулись в наш мир! Она оглядывалась, надеясь, что я не прав. — Ты уверен? — Абсолютно! Тот же крутой лесистый склон на левом берегу, а вон там,вдали — роща карликовых деревьев, за ними начинается долина. Ура! — закричал я, но не ощутил почему то радости, да и Лесли меня не поддержала. Я повернулся к ней. Она была явно разочарована. — Да, знаю, мне бы надо радоваться, но мы только только начали, и так много могли еще узнать! Она была права. Я тоже чувствовал себя обманутым, будто в середине пьесы неожиданно погасла рампа и актеры ушли со сцены. Я повернул наш гидросамолет к берегу, и тут Лесли воскликнула: «Смотри!» Чуть правее по курсу, уткнувшись в песок, стоял точно такой же «Мартин Сиберд». — Ну, вот, — сказал я. — Теперь то никаких сомнений. Здесь многие практикуются. Мы точно дома. Казалось, все кругом замерло, никаких признаков жизни. Наконец мы причалили метрах в семидесяти от другого самолета. Я скинул туфли и спрыгнул в воду, ее было всего по щиколотку, помог Лесли спуститься, а затем занялся швартовкой Ворчуна. Тем временем Лесли подошла к нашим соседям и позвала: «Эй, есть здесь кто нибудь?» — Что, никого нет? — спросил я, отправившись вслед за ней. Она не ответила, молча разглядывая чужой самолет. Он как две капли воды был похож на нашего Ворчуна: на его белоснежном фюзеляже сверкала точно такая же радуга, а ведь эту эмблему мы придумали сами, та же обивка кабины, даже наши инициалы на приборной доске. Очень странное совпадение. Я дотронулся до капота. Мотор был еще теплым. — Ага, — пробормотал я, и меня охватило какое то смутное беспокойство. Взяв Лесли за руку, я пошел обратно. На полпути она обернулась. — Смотри! На песке только наши следы. Что же, они испарились прямо из кабины? Знаешь, мне кажется, наше путешествие продолжается… Но тогда мы должны были бы встретить наших двойников. — Если мы не на Земле, то это, скорее всего, испытание, — сказал я. — Раз мы никого не видим, то урок, видимо, заключается в том, что они приняли другую форму. Мы не можем разлучиться с нашими духовными братьями. Мы никогда не бываем в одиночестве, если только сами не захотим в это поверить. Ярко красная вспышка, и метрах в пяти перед нами возникает наш наставник в белых джинсах. — За что же я вас так люблю? За то, что вы помните! — Она протянула к нам руки. — Пай! — закричала Лесли и бросилась ее обнимать. — Я так рада тебя видеть! Где мы только не были! Мы должны тебе солько рассказать и многое у тебя спросить. — Здорово, что ты вернулась, — сказал я, — а почему ты так внезапно исчезла? Она улыбнулась, подошла к самой воде и уселась на песок. А затем поманила нас к себе. — Потому, что я знала наверняка, какие приключения вас ожидают, — начала она. — А когда вы кого нибудь любите и знаете, что он готов учиться и расти душой, вы должны дать ему свободу. Разве вы могли бы всему этому научиться и все это испытать, если бы я была с вами, связывая вашу свободу выбора? Улыбаясь она повернулась ко мне. — Это действительно альтернативный мир, а не земное озеро Хейли. И второй самолет здесь ради шутки. Просто вы напомнили мне, что я очень люблю летать, вот я и скопировала вашего Ворчуна, чтобы немножко попрактиковаться. Затем она тронула Лесли. — Ты очень наблюдательна, заметила, что я не оставила следов на песке. Для того, чтобы вы помнили, что дорогу надо выбирать всегда самому, следуя своему чувству высшей справедливости. В картине судеб скрыты все возможные пути развития мира, здесь абсолютная свобода выбора. Представьте себе книгу. Каждое событие — это слово, предложение, часть бесконечного романа; и буквы в нем не меняются. Меняется сознание, выбирая, что ему читать, а что — нет. Если вы открываете главу о ядерной войне, просто ли придете в отчаяние, или выучите скрытый в ней урок? Погибните ли, читая ее, или станете мудрее? Но даже после того, как вы прочтете ее до конца и пойдете дальше, она останется и будет делиться своей сердечной болью с каждым, кто захочет ее прочитать. Однако нет нужды читать ее дважды, если вы поняли все с первого раза. Люди в мирах, избежавших ядерной катастрофы, в свое время прочли ее, а потом смогли спасти свой мир от разрушения. — И они — это тоже мы? — спросил я. — Да! — ее глаза блеснули. — Ты и Лесли, Машара и Жан Поль, Аткин, Тинк и Пай, мы все — одно единое целое! Волны тихонько набегали на песок, а в деревьях пел ветер. — Есть причина нашей нынешней встречи, — продолжала она, — как есть причина и тому, что вы нашли молодого Ричарда. Вас волнует проблема войны и мира? Вы приземляетесь на те страницы, где вы можете в ней разобраться. Вы боитесь, что вас что то может разлучить, или, что вы можете погибнуть и потерять друг друга? Вы приземляетесь в тех жизнях, которые могут вам многое рассказать о разлуке и смерти; и то, чему вы там научитесь, изменит ваш собственный мир, ведь все зависит от вашего собственного выбора. — Ты говоришь, что мы создаем нашу реальность? — спросил я. — Я знаю это выражение, но я не согласен… Она весело рассмеялась, а потом показала рукой на восток. — Сейчас раннее утро, — ее голос стал тихим и загадочным. — Темно. Мы стоим на этом берегу. Вот вот начнется рассвет. Холодно. Мы действительно оказались с ней в темноте и холоде. — Перед нами мольберты, в руках у нас кисти и краски. — Словно под гипнозом ее черных глаз, я почувствовал, что в левой руке держу палитру, а в правой сжимаю шероховатые кисти. — Первые лучи солнца. Небо разгорается, оно уже залито золотом, и наконец — светило разгоняет ночной холод. Мы зачаровано смотрели на это буйство красок. — А теперь рисуйте! — приказала Пай. — Сумейте поймать этот рассвет и, пропустив через себя, выразить его своим искусством! Я, конечно, не художник, но все же попытался несколькими мазками передать все это великолепие. У Лесли на мольберте, наверняка, все выглядело намного изящней. — Закончили? — спросила Пай. — Ну и что у вас получилось? — Два совершенно разных рассвета, — ответила Лесли. — Не два рассвета, — поправила Пай. — Художник создает не рассвет, а… — Ну, конечно! — воскликнула Лесли. — Художник создает только картину! Пай кивнула. — Рассвет — это реальность, а картина — это то, что из этой реальности создаем мы? — переспросил я. — Именно! — подтвердила Пай. — Если бы каждый из нас создавал свою собственную реальность, представляете какой бы царил хаос? Реальность была бы ограничена только тем, что мог бы придумать каждый из нас! Я кивнул и попытался представить. Как же создать рассвет, если я, к примеру, его никогда не видел? Что делать с черным ночным небом, когда начинается новый день? Не забыл бы я вообще про смену дня и ночи? А Пай продолжала. — Реальность не имеет ничего общего с видимым миром, открытым нашему ограниченному зрению. Реальность — это воплощенная любовь, чистая совершенная любовь, стоящая вне пространства и времени. — Вы когда нибудь чувствовали себя настолько слитыми с миром, со всей вселенной, что вас переполняла любовь? — она смотрела на нас. — Это и есть реальность. Это и есть истина. А что из этого творим мы, зависит только от нас, как изображение рассвета зависит от художника. В вашем мире человечество отошло от истинной любви. Оно живет ненавистью, борьбой за мировое господство, желанием рискнуть существованием самой планеты для достижения сиюминутных целей. Если и дальше так пойдет, истинного рассвета никто уже не увидит. Он, конечно, никуда не исчезнет, но люди Земли о нем ничего не узнают, а потом даже рассказы о его красоте сотрутся из их памяти. «Бедная Машара, — подумал я. — Неужели твое прошлое станет нашем будущим?» — Но как мы сможем принести в наш мир любовь? — спросила Лесли. — Он полон угроз и страха… в нем так много убийц. Пай на секунду умолкла, а затем нарисовала на песке небольшой квадрат. — Представим себе, что мы живем в ужасном месте — Городе Страха,сказала она, прикоснувшись к квадратику. — И чем дольше мы там живем, тем меньше он нам нравится. Там царят насилие и хаос, нам не нравятся его жители, то, как они делают свой жизненный выбор. Город Страха для нас вовсе не родной дом! От квадратика она провела длинную волнистую линию, которая петляла по песку, но в конце упиралась в кружок. — Поэтому однажды мы отправляемся в дорогу в поисках Города Мира. — Она вела пальцем вдоль всей нарисованной извилистой линии, следуя всем изгибам и поворотам. — Мы поворачивали налево и направо, мчались по автострадам и продирались напрямик, идя по маршруту, проложенному нашими лучшими надеждами. И вот, наконец, мы попали в это тихое прекрасное место. Она показала на кружок, символ Мира, и начала втыкать вокруг него сосновые веточки. — В Городе Мира мы нашли свой дом, а чуть позже узнали: его жители ценят именно то, что и привело нас сюда. Каждый шел своим путем в тот город, где жители избрали для себя любовь, радость и доброту, обращенные на своих соседей, на город и на всю планету. Нам не было нужды уговаривать кого либо из Города Страха отправиться в путь вместе с нами, и не надо никого убеждать, кроме нас самих. Город Мира уже существует, любой, мечтающий о нем, может попасть туда, когда пожелает. — Люди Мира узнали, что ненависть — это любовь, не знающая истины. Зачем лгать, заставляя нас сражаться и убивать друг друга, если истина в том, что мы все — одна единая жизнь? Жители Города Страха вольны выбрать разрушение и смерть, а мы — свободны в нашем выборе мира. — Со временем и другие жители Города Страха могут устать от насилия и своим путем прийти в наш город, позабыв о жажде разрушать. Если они все сделают этот выбор, Город Страха станет городом призраком. Она начертила на песке восьмерку, Города Страха и Мира соединила гладкая дорога. — Настанет день, когда жители Города Мира вспомнят о былом и из любопытства отправятся поглядеть на заброшенный Город Страха. Тогда выяснится, что после ухода последнего человека, предпочитавшего не строить, а разрушать, истинная реальность стала опять видна: на месте зловонной клоаки журчат родники, вырубки и карьеры шумят молодыми лесами, в чистом небе поют птицы.Пай посадила несколько веточек в обновленном городе. — И люди Мира уберут покосившийся въездной знак: «Город Страха», а вместо него повесят новый: «Добро пожаловать в Город Любви». Некоторые вернутся, чтобы убрать мусор, перестроить все на основе доброты и нежности, поклявшись, что впредь город будет верен своему новому названию. Видите, мои дорогие, все зависит от того, какой мы делаем выбор! В этом необычном месте ее слова звучали очень убедительно. — Что можете сделать вы? — спросила себя Пай. — В большинстве миров перемены не происходят внезапно, по мановению волшебной палочки. Чтобы изменить свой мир, надо вначале перебросить хотя бы узенький мостик через пропасть, разделяющую страны, например в вашем мире — это выступления в Америке первых советских танцоров и певцов. Так, мало помалу вы должны постоянно делать выбор в пользу жизни. — А почему не изменить все разом? — удивился я. — Разве невозможно добиться быстрых перемен? — Конечно, возможно, Ричард, — ответила она. — Перемены происходят каждую секунду, ты их просто не всегда замечаешь. Твой мир с первыми надеждами на мирное будущее столь же реален, как и твой параллельный мир, который погиб в 1962 году, в первый же день войны. Каждый из нас выбирает судь