Открытые кабины, летающие калоши и пучеглазые летческие очки канули в Лету. Кабины ныне -- музейные экспонаты: изысканный интерьер, кондиционеры, солнцезащитные стекла et cetera. Я обсасывал эту мысль достаточно долго, но, в конце концов, она потонула в бередящей душу предрешенности. Нам приходится принимать возросший комфорт и всепогодность современной легкой авиации. Но разве ЭТО единственные критерии наслаждения полетом? А удовольствие пожалуй главная стоящая причина, по которой большинство из нас начало летать. Мы желали испытать на себе что же такое свободный полет. Мне думается, в отдаленном уголке нашего разума, пока мы вытягивали наши бипланчики в небо, гуляла мысль "Это не то, чтобы совсем то, но это полет и, значит, в общем-то, то". Закрытая кабина защищает от дождя и позволяет без помех выкурить сигаретку-другую. Вот уж поистину удобство для неисправимых курильщиков и добродетель "Инструкции по управлению самолетом". Но разве это полет?
Полет -- это свист ветра, воздушные ямы, запах бензиновых выхлопов и рокот двигателя. Полет -- это облачная влага на щеке и пот под шлемом.
Я никогда не летал на аэропланах с открытой кабиной. Я никогда не слышал ветра, запутавшегося в распорках крыльев. И мне никогда не приходилось осознавать, что меня от земли отделяет только ремень безопасности. Я мог обо всем этом лишь читать. Научно-технический прогресс обрек нас на бесцветное существование; неужели мы всего лишь люди, перевозящие груз из пункта А в пунтк Б по воздуху? И что мы волнуемся единственно рассказывая как нужно отцентровывать стрелочки при посадке по приборам? И что мы балдеем каждый раз, сверяя показания этих приборов с точностью до плюс-минус пятнадцати секунд?
Конечно нет. Разумеется, все это посадочное оборудование и сверки занимают важное место. Но неужели мокрая от пота задница и ветер в распорках не имеют права на свое место?
Есть ветераны о толстых полетных журналах что бросают это дело, налетав по десять тысяч часов. Они стараются забыть само ощущение полета. Но оно возвращается к ним всякий раз. Испытано жизнью.
Это не для меня. Первым в 1955 году я оседлал "Ласкомб 8Е". Уже никаких открытых кабин, никаких распорок. А ведь мы были новичками. Самолет этот был громыхающим чудовищем. Тем не менее он был способен пребывать над кышащей автострадой. И мне даже казалось, что я летаю.
Потом я увидел "Ньюпорт" Пауля Манца. Я трогал дерево, ткань и распорки и балдел. Эта штуковина позволила моему отцу сверху наблюдать за войнушкой в земной грязи. Я больше никогда не испытывал столь вкусных чувств, ни один самолет не вызывал у меня таких эмоций -- ни "Цесна-140", ни "Трай-Пэйсер, ни даже "F-100".
Военно-воздушные силы научили меня летать на современных самолетах в наилучшей манере; попробуй только не обращать внимания на указатель скорости.
... Первая прозаическая книга Клоссовски, "Прерванное призвание", дает нам тому самый простой пример, поскольку речь идет о романе, который является толкованием другого романа. Бесполезное усложнение или удобный прием? Я вижу в этом совсем другую потребность. Назовем ее для начала сдержанностью. Но сдержанность - это не только вежливость, общественное поведение, психологическая уловка, сноровка того, кто хотел бы интимно о себе рассказать, о себе не заявляя. Сдержанность - осторожность - место литературы. Наиболее короткая дорога из одной точки в другую литературно косвенна или асимптотична. Говорящий прямо не говорит или говорит неправду, направляясь, следовательно, прямиком к утрате всякой прямизны. Верное отношение к миру - это обход, и этот обход верен только тогда, когда он вершится, в отступе и на расстоянии, как чисто обходное движение. Пьер Клоссовски, не слишком заботясь о внешнем правдоподобии, прибегает к разнообразным приемам: дневник, изложение, диалог, комедия, историческая инсценировка, описание жестов, комментарии к мифам. Странные воображаемые картины или, подчас, сцены, которые словно остановлены в их зримой неподвижности, составляют существенные моменты интриги, подчиняющейся обязательной игре преумножения. И эти картины, или эти сцены, предназначенные обозрению (подчас даже переведенные в иллюстрации высокого стиля) и, следовательно, должные удовлетворить сразу и того, кто рассматривает, и того, кто любит, чтобы рассматривали его, - сцены, утонченно обустроенные духовными подстрекателями и, конечно же, подстрекательницами, но в конечном счете провоцирующие в нас прежде всего божественную часть, смех, - на самом деле по сути обманывают зрение, ибо, досконально описанные и служащие поводом бесконечному истолкованию, они подхватываются речью, каковая, по мере того как вскрывает, вновь прикрывает, по мере того как описывает, не показывает, а скрывает то, что показывает, под множественностью чисто (нечисто) разговорного описания.
Перед нами здесь особенно красивое и ненадежное использование косвенностей. В принципе картина апеллирует к тому исполненному честности чувству, каким является зрение...
