Имелось в виду, что я должен написать об этом человеке статью, а вовсе не прикончить его, превратив в холодный труп. Но мне почему-то никак не удавалось заставить его в это поверить - редчайший случай встречи с испуганным до патологического состояния существом. Я стоял перед ним в полной беспомощности, и все мои попытки что-либо ему втолковать выглядели так, словно я говорил на древнем языке урду. Я был обескуражен тем, насколько, оказывается, слова могут в отдельных случаях быть лишенными смысла и не производить на человека ровным счетом никакого впечатления. Человек, которому надлежало стать центральной фигурой повествования, заявил мне прямо, что видит меня насквозь, что я есть шут гороховый, деревенщина, неблагодарный хам и еще целая банда сомнительных личностей, скрывающихся под потертой кожей моей летной куртки. Возможно, несколькими годами раньше я в качестве эксперимента и прибегнул бы к насильственным методам установления контакта, но на этот раз предпочел просто развернуться и уйти. Я вышел в дивный воздух южной ночи и побрел вдоль берега моря, освещенного мягким светом луны - статья должна была быть о том человеке и его курортном рае. Две волны обрушились на темный пляж и рассыпались мерцающим зеленовато- белым фосфором, прогрохотав мягкими раскатами далекого салюта. Я следил за соленым откатом океана, с нежным шипением медленно скользившего по песку. Я прогуливался, наверное, полчаса, пытаясь понять того человека и причину возникновения его страхов, но в конце концов оставил это занятие как бесперспективное. И только тогда, оторвав взгляд от земли, я посмотрел вверх. И там - над фешенебельным курортом, и над морем, над рассеянными взглядами ночных посетителей гостиничных баров, надо мной и над моими мелкими проблемами - было небо. Я замедлил шаги, а потом и вовсе остановился, прямо там, на песке. За горизонтом на севере начиналось небо, оно восходило из-за края земли и скатывалось куда-то в глубины западного океана, скрываясь за горизонтом на юге. Исполненное покоя и абсолютно неподвижное. Под ломтиком луны проплывали высокие перистые облака, осторожно несомые едва-едва заметным ветерком. И я заметил в ту ночь то, чего не замечал никогда раньше. Небо движется, оно течет постоянно, но никогда не истекает. И что бы ни случилось, небо всегда с нами. Небо не подвержено беспокойству и заботам. Мои проблемы для него не существуют, никогда не существовали и никогда не будут существовать. Непонимание не свойственно небу. Равно как несвойственна ему и склонность судить. Оно просто есть. Оно есть, независимо от того, желаем мы признать это как факт или же предпочитаем похоронить себя заживо под тысячемильной толщей земли. Или еще глубже - под непроницаемой крышей тупой рутины и бездумных распорядков. Спустя год я зачем-то ездил в Нью-Йорк. Дела не клеились, весь мой актив равнялся двадцати шести центам, ужасно хотелось есть и меньше всего - находиться там, где я находился - в тюрьме предзакатных улиц Манхэттена с их забранными железными решетками окнами и множеством запоров на каждой $"%`(.
... Открытие естественных законов или,
лучше сказать, его математической формулы возможно во всяком явлении, какое
бы оно ни было; вся разница в том, что наблюдения легче, где элементов
меньше и сопряжения их простее, как например в явлениях механических; тогда
как, напротив, явления жизненные заставляют вводить в уравнения большое
количество данных и в сопряжениях более шатких трудность наблюдения растет в
постоянной прогрессии по мере сложности явлений.
Трудность состоит не только в построении самой формулы, но и в
применяемости ее к действительности; собственно, нет ни одного явления,
которое бы могло повториться с полною точностью; ничтожное постороннее
обстоятельство может ограничить происшествие явления, не нарушив однако же
его основного закона. Дело науки определить возможное колебание, найти
средства уменьшить сие колебание и приблизить к средней пропорциональной
величине. Так, например, дерево по основному своему закону должно быть
совершенно криво (что можно поверить на отростке), оно всегда удаляется то в
ту, то в другую сторону, но это колебание не мешает главному характеру
дерева - кривизне.
Под словом организм я понимаю соединение нескольких определенных начал
или стихий (часто также единых организмов), действующих с определенной
целью. Напрасно думают, что природа проста; все организмы многосложны. Очень
часто стихии, образующие один организм, были бы смертию для другого.
Растение, питающееся одними началами, исчезло бы от присоединения к нему
других, в свою очередь образующих иное растение. Закон организмов,
находящихся в прикосновении, сограничивать друг друга, тогда они образуют
новый организм...
