Поплетешься туда на следующее лето — взгля- нуть, живы ли, мол, в том леску мои грустные думы, которые я поселил в нем в прошлом году,— смотришь, а уж ..
разводя мыльный порошок, как требуется по инструкции, с любезной улыбкой снова разъясняю хозяевам устройство стиральной машин..
И снова снежная муть и такое же мутное небо. И оттого что мы часто ездили по этой дороге, самое небо казалось знакомым и давно извес..
Имелось в виду, что я должен написать об этом человеке статью, а вовсе не прикончить его, превратив в холодный труп. Но мне почему-то никак не удавалось заставить его в это поверить - редчайший случай встречи с испуганным до патологического состояния существом. Я стоял перед ним в полной беспомощности, и все мои попытки что-либо ему втолковать выглядели так, словно я говорил на древнем языке урду. Я был обескуражен тем, насколько, оказывается, слова могут в отдельных случаях быть лишенными смысла и не производить на человека ровным счетом никакого впечатления. Человек, которому надлежало стать центральной фигурой повествования, заявил мне прямо, что видит меня насквозь, что я есть шут гороховый, деревенщина, неблагодарный хам и еще целая банда сомнительных личностей, скрывающихся под потертой кожей моей летной куртки. Возможно, несколькими годами раньше я в качестве эксперимента и прибегнул бы к насильственным методам установления контакта, но на этот раз предпочел просто развернуться и уйти. Я вышел в дивный воздух южной ночи и побрел вдоль берега моря, освещенного мягким светом луны - статья должна была быть о том человеке и его курортном рае. Две волны обрушились на темный пляж и рассыпались мерцающим зеленовато- белым фосфором, прогрохотав мягкими раскатами далекого салюта. Я следил за соленым откатом океана, с нежным шипением медленно скользившего по песку. Я прогуливался, наверное, полчаса, пытаясь понять того человека и причину возникновения его страхов, но в конце концов оставил это занятие как бесперспективное. И только тогда, оторвав взгляд от земли, я посмотрел вверх. И там - над фешенебельным курортом, и над морем, над рассеянными взглядами ночных посетителей гостиничных баров, надо мной и над моими мелкими проблемами - было небо. Я замедлил шаги, а потом и вовсе остановился, прямо там, на песке. За горизонтом на севере начиналось небо, оно восходило из-за края земли и скатывалось куда-то в глубины западного океана, скрываясь за горизонтом на юге. Исполненное покоя и абсолютно неподвижное. Под ломтиком луны проплывали высокие перистые облака, осторожно несомые едва-едва заметным ветерком. И я заметил в ту ночь то, чего не замечал никогда раньше. Небо движется, оно течет постоянно, но никогда не истекает. И что бы ни случилось, небо всегда с нами. Небо не подвержено беспокойству и заботам. Мои проблемы для него не существуют, никогда не существовали и никогда не будут существовать. Непонимание не свойственно небу. Равно как несвойственна ему и склонность судить. Оно просто есть. Оно есть, независимо от того, желаем мы признать это как факт или же предпочитаем похоронить себя заживо под тысячемильной толщей земли. Или еще глубже - под непроницаемой крышей тупой рутины и бездумных распорядков. Спустя год я зачем-то ездил в Нью-Йорк. Дела не клеились, весь мой актив равнялся двадцати шести центам, ужасно хотелось есть и меньше всего - находиться там, где я находился - в тюрьме предзакатных улиц Манхэттена с их забранными железными решетками окнами и множеством запоров на каждой $"%`(.
...
По правде говоря, он так по-настоящему и не вступил в игру; он с
головой ушел в ее изучение, в наблюдение над ошибками участвовавших в ней
- и в этом смысл последующего рассказа, без чего тот не содержал бы в себе
никакого урока, ни стоящих внимания событий. Это рассказ о воспитании,
длившемся семьдесят лег, практическая ценность которого весьма
сомнительна, как все ценности, о которых люди не перестают спорить с
рождения Каина и Авеля! Но ценность вселенной не исчисляется долларами. Не
каждый человек может быть Гаргантюа - Наполеоном - Бисмарком, не каждому
дано похищать колокола из Собора Парижской богоматери, но каждый должен
нести в себе свою вселенную, и большинству из нас интересно знать, хотя бы
в общих чертах, как справляется с этой ношей его сосед.
В течение трех лет, пока младенец, подобно всем младенцам, рос
бессознательно, как трава, вопрос о его воспитании, вставший в 1838 году,
оставался открытым, меж тем как внешний мир трудился вовсю, готовя для
него новую, его собственную вселенную. Позднее, в пожилом возрасте, Генри
Адамс не раз задумывался над тем, не правильнее ли, согласно теории
случайностей, рассматривать и себя и этот свой мир как случайное стечение
обстоятельств. Подобного случайного стечения обстоятельств человеческий
опыт еще никогда не знал. Для него, и только для него, стиралась в труху
старая вселенная и создавалась новая. Он и его допотопный Бостон
восемнадцатого века внезапно разошлись, разъединились - если не духовно,
то физически - в силу ряда событий: открылась железная дорога Бостон -
Олбани, появился первый пароход, телеграф передал из Балтиморы в Вашингтон
известие о том, что Генри Клей и Джеймс Н.Полк выдвинуты кандидатами на
пост президента. Шел май 1844 года, мальчику было шесть лет, новый мир был
готов принять его, а от старого мира на глаза попадались лишь осколки.
Из всего, чем потом обогатилось для него содержание этого мира, он пока
различал только желтый цвет...
